Страницы нефритового дневника

      Ты просыпаешься посреди ночи и не сразу понимаешь, что тебя разбудило. Лишь несколько мгновений спустя ты слышишь ее — музыку. Знакомая мелодия, которая столько лет наполняла твои сны, звучит наяву. Она зовет, заставляя отбросить тонкое одеяло и покинуть теплую постель. Ты выходишь из дома в одном легком кимоно, ступаешь босыми ногами по влажной траве, но это волнует тебя сейчас меньше всего. Музыка влечет и манит, и ты думаешь только об одном — дойти бы. Ослабевшее тело слушается с трудом, но ты упрямо переставляешь ноги, потому что знаешь — другого шанса уже не будет. И ты идешь, почти не чувствуя прикосновений ночного ветра к лихорадочно горячей коже. Идешь, подгоняемый единственной надеждой наконец увидеть ее — ту, которую ты так долго и отчаянно искал. Из глубин памяти всплывают события двадцатилетней давности. С них все когда-то и началось…

***

      Лань Ванцзи проснулся еще до рассвета и долго вглядывался в потолок, не понимая, что заставило его открыть глаза. Понял — музыка. Юноша сел в постели, недоверчиво прислушиваясь. Из глубин сада сквозь открытое окно в комнату действительно лилась незнакомая нежная мелодия. Но кто мог играть в Облачных Глубинах среди ночи? Ванцзи нахмурился, набросил на плечи халат и, натянув сапоги, вышел из цзинши. Звуки музыки сливались с шумом ветра и журчанием воды, но не терялись в них, выплетая вычурную вязь неторопливой мелодии. Эта мелодия вела юного заклинателя через сад, мимо тренировочных площадок, по тропинкам среди старого бамбука, пока не вывела на залитую лунным светом поляну. Через густую траву бежал звонкий, хрустальный ручей, а возле самой воды сидела девушка и играла на гуцине. Лань Ванцзи остановился в тени на краю поляны, рассматривая незнакомку. Он был уверен, что видит ее впервые. Наверное, девушка приехала учиться из какого-то другого ордена. Только разве это давало ей право нарушать правила Гусу Лань? Впрочем, на женской половине были свои ответственные за дисциплину, и Лань Ванцзи не считал себя вправе вмешиваться в их дела. Он просто стоял и смотрел на странную девушку, которая его даже не заметила. Она сидела на траве, чуть покачиваясь в такт музыке. В длинных волосах будто запутался лунный свет. Изящное в своей простоте платье мягкими складками струилось по гибкой, словно тростник, фигуре. По фарфоровым щечкам скользили тени длинных ресниц. Нет, девушка не была писаной красавицей, но в ее облике сквозило детское, чистое, невинное очарование, привлекавшее гораздо больше, чем холодная, совершенная красота. На юную заклинательницу — а кем еще могла она быть? — хотелось смотреть и смотреть. И Ванцзи смотрел, забыв обо всем на свете. Смотрел так, словно в мире не осталось ничего важнее, чем девушка, играющая у ручья на гуцине. Юный Нефрит и сам не заметил, как это произошло. Быть может, дело было в музыке, заставляющей что-то внутри сжиматься и трепетать? Наверное, в ней…       — Второй молодой господин Лань? — голос за спиной заставил Ванцзи обернуться. — Что вы здесь делаете?       — Я просто… — юноша перевел взгляд обратно на поляну, но на ней никого не было. Лишь отголоски нежной мелодии еще трепетали где-то на грани слышимости, запутавшись в густых зарослях бамбука. — Проверял, все ли в порядке.       Весь следующий день Ванцзи вглядывался в лица приезжих заклинательниц, но не узнавал среди них той, которую хотел найти. Возможно, все дело было в ярком солнце. Возможно, луна окутывала ночную незнакомку притягательным ореолом таинственности, а при свете дня он растворился без следа, оставив просто девушку — одну из многих — которую невозможно было даже узнать среди других. Лань Ванцзи потратил на поиски весь день, но тщетно. Лишь сигнал к отбою заставил юношу прерваться и вернуться в цзинши. И, наверное, нет ничего удивительного, что его сон был наполнен лунным светом и музыкой гуциня. Там, в мире грез, никто не мешал Ванцзи слушать завораживающую, проникающую под кожу мелодию, что почти без усилия выплетали тонкие белые пальцы, за движениями которых было так сладко наблюдать. Следующим утром приглашенные адепты разъехались по домам, а эти сны — такие живые, такие яркие и пронзительно настоящие — снились юному заклинателю каждую ночь. В них он подходил ближе, усаживался рядом с окутанной лунным светом девушкой, и слушал, слушал, слушал бесконечные разговоры сладкоголосых струн. Дни проходили для Ванцзи словно в тумане. Он усердно учился, отвечал на вопросы учителей, оттачивал свое мастерство на тренировочных площадках, и не чувствовал совершенно ничего. Он ждал ночи, ощущая себя живым лишь в собственных снах.       Первый лепесток Ванцзи нашел на подушке спустя несколько месяцев после той ночной встречи. Нежный, легкий лепесток японской вишни в обрамлении едва заметных темно-бордовых брызг на белой ткани. У юноши тогда все похолодело внутри, он словно протрезвел, наконец, осознав, как глубоко увяз в паутине собственных сновидений. Безответно полюбить образ, нарисованный воображением — это было бы смешно, если бы цена не была столь высока. Ванцзи рассматривал предательский лепесток, своей обманчиво хрупкой мягкостью вынесший ему приговор. У него не оставалось выбора. Он должен был найти девушку из своих снов в реальном мире, где бы она ни была.       Шли годы. Лань Ванцзи приучился плотно сжимать губы, скрывая ото всех свою болезнь. Свыкся с постоянной болью в груди, забыв время, когда ее там еще не было. Он не пропускал ни одной ночной охоты, добирался до самых отдаленных, глухих уголков страны, пытался найти среди тысяч заклинателей одну единственную девушку, однажды игравшую ночью на гуцине в Облачных Глубинах, но не становился ближе к своей цели ни на шаг. А лепестков на подушке с каждым утром становилось все больше. В длинных волосах путались целые розовые соцветия, а кровь за ночь насквозь пропитывала платок. Ванцзи почти не спал, задыхаясь от хриплого, удушающего кашля. От него невозможно было излечиться, не получалось даже смягчить раздирающее ощущение в легких. Но это было ночью за плотно запертыми дверьми цзинши, а утром молодой мужчина выходил — в безупречных одеждах, с отстраненным выражением на красивом лице — и никто не мог даже заподозрить, что с ним что-то не так. Так шли годы…       Ванцзи — все еще красивый, хоть и излишне бледный мужчина — жадно глотал терпкое вино, совершенно не чувствуя вкуса. Он заливал алкоголем осколки разбитой надежды, словно верил, что так они будут причинять меньше боли. Зачем, зачем он согласился ехать с братом в Пристань Лотоса? Лучше бы ему никогда там не бывать, не видеть, не знать… Горькая усмешка то и дело трогала тонкие губы. У отчаяния был приторный вкус сливового вина. Там, среди спокойных озер, сплошь покрытых бесстыдно благоухающими лотосами, в резиденции главы ордена Цзян он все-таки нашел свою незнакомку… Лучше бы не находил. С искусно выполненного портрета на Ванцзи кротко смотрели большие добрые глаза девушки, которая, увы, не могла его спасти, даже если бы хотела. Эта девушка — дочь Цзян Фэнмяня — погибла во время пожара в резиденции ордена много лет назад. Задолго до того, как глупый юноша из ордена Гусу Лань увидел ее — лишь эфемерный призрак — играющей на гуцине в Облачных Глубинах. Тогда, в резиденции ордена Юнмэн Цзян, он сумел сохранить лицо и ничем не выдать своих чувств, но сейчас… Новая порция вина обожгла горло. Ванцзи пил, пока не наступила тупая одурь, из которой оставалось лишь провалиться в тяжелое забытье.       Жизнь без надежды была похожа на механическое повторение одних и тех же действий. Просыпаться, прятать устилающие кровать и пол цветы сакуры, выбрасывать окровавленные платки, есть, пить, читать, выполнять какие-то рутинные обязанности заклинателя и вечером ложиться спать, чтобы утром повторить все сначала. Наверное, лишь одно радовало тогда Лань Ванцзи — жить так предстояло недолго. Силы утекали, как вода сквозь пальцы. Болезнь брала свое. Однажды утром он просто не смог встать с кровати и его уже больше не беспокоило, что кто-то увидит цветы…

***

      Поляна возле звонкого ручья залита лунным светом. И из этого же света словно соткана тонкая фигура девушки, перебирающей струны. Сейчас ты обращаешь внимание на прозрачность изящных рук, на непримятую траву в том месте, где она сидит, на то, что ее грудь не вздымается от дыхания. Ты подходишь ближе, и музыка замирает. Призрак Цзян Яньли оборачивается и смотрит на тебя виновато, как будто просит прощения за все, что произошло с тобой по ее вине. Но разве это сейчас имеет значение? Ты никогда не злился на нее и сейчас просто рад, что можешь ее видеть. Собрав последние силы, ты пересекаешь поляну и опускаешься на траву рядом с ней.       — Сыграй для меня… — голос звучит не громче шелеста пергамента, но она слышит, и тонкие пальцы вновь касаются струн, выплетают такую знакомую, такую родную мелодию. Впервые за много лет ты улыбаешься и чувствуешь, что боль отступает. Ты закрываешь глаза.       Утром твое тело найдет старший брат, но тебя здесь уже не будет. Ты знаешь, что так и случится, но не чувствуешь грусти. Ты лишь надеешься, что где-то в другой жизни сможешь встретить Яньли наяву…