перебинтуй мне раны, лиши души

Ракета ненавидит всех. Ракета считает — заслужено. Он — искалеченное творение безумцев, собранный и пересобранный раз, наверное, тысячу; мелкий, недоделанный черт знает кто, причина чужих смешков и тупых кличек, бросаемых в него, как ножи. Ракета научился скалиться, научился бить больнее, научился выживать. У него нет бога, создателей своих он презирает. Сбегая от всего этого, от этой пародии на жизнь, от постоянных экспериментов и бытия подопытной зверушкой, он не чувствует ничего, кроме жгучей ненависти за свое существование — обжигает горло. Вначале была тьма. И не было во тьме ничего. Ракете был никто не нужен, и сам он не нужен никому. Святая благодать. Выживать оказалось труднее, чем в стенах лаборатории, но Ракета быстро приспосабливается. Вскоре он понимает, что ловкость, маленький рост, прозорливость и отсутствие любых моральных устоев, а также другие, не менее важные качества, помогают идти против закона, да еще и делать на этом хорошие деньги. Его жизнь закружилась, как серпантин перед глазами, яркими всполохами разных цветов, да так быстро, что появления в ней такого же никому не нужного он не заметил. Грут оказался очень удобен — не самое, конечно, умное дерево, зато силы не занимать. Ракета правда думал, что Грут ему только удобен, и не заметил, как чужие корни его оплели. Ракета впервые позволил быть привязанным к кому-то, толком не разобравшись, как это произошло. Идиот. Но с Грутом было комфортно. Ракета думал, что переживет. А потом — вдруг! — три полных фрика на его жизненном пути, один другого лучше, которые перевернули все. Начинали с денег, закончили спасением Вселенной и стали героями — кошмар какой-то. Зато теперь есть свой корабль, и команда, и прошлое чисто, как белый лист, и... Все, кажется, сложилось хорошо. Самое страшное — Ракета чуть не умер тогда. В тот самый момент, когда казалось, что Грута не стало, Ракета понял — все. Финиш. Что-то умирает в нем самом, глубоко внутри, куда, кроме вездесущих лабораторных крыс, никто никогда не совался. Везде опилки, сломанные ветви, и Ракета наступает на них, получая по сотни заноз на миллиметр искалеченной сломанной души. Это — самое болезненное, что можно себе представить. Больнее, чем иглы под кожу. Больнее, чем удары шоком каждую секунду. Больнее, чем стекло внутри. Ракете есть, с чем сравнивать. Ракете от этого не легче. Грут возвращается к нему, к ним маленьким, непоседливым росточком, и это — настоящее чудо. Пройдет много времени, прежде чем он вырастет, станет опять большим, сильным деревом, но Ракета готов ждать — столько, сколько потребуется. И, что самое странное, не он один. Стражи Галактики — как придурковатая семейка со своими тараканами, воспитывающая ребенка общими силами. Ракете от этого сравнения и смешно, и грустно, что он связался с этими идиотами, потонув в них слишком глубоко. Когда Ракете страшно, он скалится и больно бьет. По инерции. Йонду ржет с него, с мохнатого мудака, который пытается (и боится) оттолкнуть от себя всех и ворует сраные батарейки. Ржет как тот, кто понимает. От этого терять его оказывается больно, но не так. Ракета устраивает ему самое настоящее прощальное шоу с помощью Опустошителей и рассуждает о том, каким он был, говоря о себе. Питер понимает. Питер говорит, что семья своих никогда не бросит. Никогда. Ни-ког-да. Ракета чувствует всю невозможную горечь этого лживого слова, когда слышит последнее слово Грута и безнадежно ловит лапами серый пепел. Ракета чувствует всю невозможную горечь, когда позволяет себе на что-то надеяться, вглядываясь в далекие, холодные и чужие теперь уже звезды. Из глубин космоса возвращается только Небула. Одного ее взгляда достаточно — Ракета рассыпается вдребезги, а неожиданно ставшая единственно-близкой Небула ловит его лапу. Держит. Ракета не чувствует ничего, когда позволяет себе на что-то надеяться, отправляясь на корабле к чертовому пересушенному винограду. Танос ржет с него, с отчаявшегося и цепляющегося за последнее мудака. Ржет как тот, кто разрушил всю его жизнь одним щелчком пальцев — буквально. Небула понимает — единственная. Небула молчит. Они вместе долго друг с другом молчат, и еще много лет будут делать только это. Ракету жизнь научила скалиться, научила бить больнее, научила выживать. Дала бога, который стреляет молниями, на которого нельзя молиться, и что-то гораздо большее. Подарила счастье. Только не научила терять. Не научила умирать, приказав и дальше жить. Что-то делать. Куда-то идти. Ракета как будто оказался в самом начале, сразу после того, как сбежал из лаборатории, но теперь у него есть память — она вгрызается в хитросплетение органов, как Ракета когда-то кому-то в глотки, и долго, мучительно травит ядом. А Ракета лишь сильнее зарывается носом в красный шарф Питера и так боится, так искренне и по-идиотски, что запах когда-нибудь пропадет. Запах дома. Запах смысла. В конце был свет. И было тепло. Ракете был нужен его дом, а сам он один и не нужен никому, кроме мучительно напоминающей о прошлом Небулы. И лучше бы Ракета стал серым пеплом.