Увядшая мальва

Деймосу не спалось. Постоянно касаясь рукояти всегда лежащего под подушкой кинжала, повелитель Ксентарона ворочался в мягкой постели, сбрасывал одеяло на пол и тут же поднимал его обратно, сползал с подушки, чтобы в следующее мгновение одной рукой неловко взбить ее и уткнуться в наволочку носом. Ночной ветер трепал атласные шторы, а стены просторных королевских покоев, казалось, сходились все ближе и ближе, грозя расплющить их обитателя. Когда треск балдахина стал оглушающим, ощущение сдавливающих стен – невыносимым, Деймос вскочил и подбежал к окну. Звякнул выпавший из руки забытый кинжал. Эльф вцепился в подоконник и высунулся наружу, подставив лицо ветру. Он жадно вдыхал холодный воздух, рассматривал сад, желая успокоиться и заставить себя привыкнуть к новому месту, к новому дому. Отныне здесь будет жить его народ, говорил себе Деймос, а где-то на краю сознания билась мысль, что раньше воздух был теплее, мягче, ветер не рвал собранные в небрежную косу волосы. «Раньше и сад был больше», — промелькнуло вдруг, и Деймос отшатнулся от окна, наступил на кинжал, неосознанно загоняя его под кровать. Откуда ему это знать?! Он ни разу не был в Энии! Торговал с ней, да, заключал договоры и соглашения, однажды даже принимал послов – но так и не приехал с визитом. А потом нечто особо умное ошиблось в заклинаниях активации портала, и торговля прервалась. Ксентарон перестал быть торговым партнером Энии — чтобы спустя века стать ее захватчиком. С мечом в руках он пришел в страну, где никогда прежде не был с дарами. Но откуда тогда это «раньше»?! Почему, заглянув в голубые глаза дочери короля, он подался вперед, ожидая увидеть в них радость? Почему он впопыхах стянул с себя шлем, чтобы лучше рассмотреть ее улыбку?! Пошатнувшись, Деймос сел на кровать, надавил пальцами на виски, с силой массируя кожу. В тронном зале он представил ее счастье настолько ярко, что растерялся, увидев ярость во взгляде, плотно сжатые побелевшие губы. Все заготовленные слова вылетели из головы, он озвучивал все, что приходило ему на ум – и наблюдал за выражением ее лица. Она (всегда) не умела скрывать свои эмоции: презрение, боль, гнев, недоумение… Все, что она чувствовала, в то же мгновение изменяло ее взгляд, а он весь их разговор ожидал увидеть там огоньки… Узнавания? …выпавшая из рук книга...шелест небесно-голубого шелка…рассыпавшееся искорками счастье во взгляде…нежный шепот… До дрожи в руке вцепившиеся в меч пальцы. Росчерк полуночно-синего атласа на фоне черненых кирас стражи. Вспыхнувшее в глазах пламя. Звенящие от ненависти слова. Разве иного он ждал от дочери им же убитого короля? Деймос зажмурился и резко открыл глаза, откинулся назад. Тогда положение спас Скай – дракон осклабился, вынул рукоять из рук принцессы, махнул страже, приказывая отвести ее в камеру. После – долго шипел, пытаясь вызнать, для чего Деймосу было предлагать королевне выйти за него. Повелитель прижал предплечье к глазам. Правда – для чего? Это выгодно. Да, это просто выгодно. Захватить страну абсолютно законным способом, женившись на дочери правителя и разделив с ней корону. Его солдатам не придется бдеть в оккупации, а жители Энии не станут партизанить в лесах. Не будет проблем с энийской армией… Аннексия пройдет бескровно, легитимно. То, что нужно. Деймос усмехнулся в рукав – теперь главное донести это до принцессы. Если она умна – она согласится. Завтра он вновь с ней поговорит. Приказывая страже отвести принцессу в ярко освещенную, абсолютно изолированную камеру, Скай не мог предположить, что его повеление окажется настолько трудновыполнимым. Темницы эльфов были мрачными, лишенными всякого естественного света. Тускло чадили факелы в коридорах, в которые выходили клетки дверей, да ярко сияли светильники в пыточной. Если получалось сделать камеру ярко освещенной – не выходило сделать изолированной. Выходило сделать изолированной – принцесса гасила собственным рукавом факелы, сбрасывала светильники, вынуждая тюремщиков спасать ее от огня и чада. Ценная пленница, как-никак. Именно поэтому Алатиэль оказалась запертой в примыкающей к пыточной наблюдательной комнатке. Светильники ярко освещали оба помещения, четыре каменные стены давили на сознание. Ни стула, ни стола. Только узкое – две на четыре ладони – окошко, затянутое мелкой решеткой. Только лязг инструментов палача. Только скрип дыбы. Только крики пытаемых. Господин сказал же – уничтожить. Но зачем просто уничтожать, если можно перед этим замечательно развлечься, украсить вечер музыкой боли и проверить пару-тройку новых пыток? Не столько для информации, сколько просто сбросить пар. Посмотреть, как вылезают наружу из кончиков пальцев кости, как хрустят разбиваемые тяжелой кувалдой суставы. Изучить форму сочащегося кровью ногтя, посмотреть его на свет. Слушать тихий треск рвущихся от натяжения сухожилий и сделать невесомые надрезы на мышцах – чтобы рвались быстрее. И наблюдать, как медленно растворяется в муке гордость очередного бравого воина, распятого на дыбе, как расцветает на прокушенной побелевшей губе алая капля, как этих капель становится больше, и они бегут из уголка рта к краю челюсти. И слышать, как тихие стоны наливаются болью, как храбрый воин, еще недавно смело обнажавший против них меч, убивший его, палача, друга, брата, зятя, кричит и воет от боли, не в силах больше ее терпеть. А после – вдруг замолкает, поворачивает голову и неотрывно смотрит на зарешеченное окошко. За ним – смутно угадывается женское лицо. Оттуда звучит женский голос. Алатиэль пыталась помочь – пела, громко, не щадя связки. Они же ее подданные, а представительница правящей семьи всегда должна быть рядом со своим народом – так учил ее отец. Что же, можно сказать, что она хорошая дочь: она рядом со своим народом, поет им песни, пытаясь хоть так поддержать их дух, показать, что она здесь, рядом. Не бросит их, разделит их боль, останется с ними и споет об их смелости. Сначала она не могла издать ни звука – связки парализовало от жестокости, с которой палачи расправлялись с пленниками. Алатиэль просто смотрела, прильнув к решетке, и сипела просьбы-приказы прекратить. После – умоляла (шепотом) остановиться. Предлагала им свое тело в обмен на всех тех, кто подвергался пытке. Пусть бы она – принцесса своего народа – взошла на дыбу, пусть бы ее пальцы терзали хладным металлом, пусть бы на ее спине оставлял алые следы кнут! Но ее мольбы остались без внимания. Тогда она запела, решив поделиться своими силами с народом. Она не может быть на их месте физически – она разделит с ними их страдания. Алатиэль затрясло от слез, когда она увидела, как очередной несчастный повернул голову, посмотрел на окошечко, а после вдруг тихо хрипло запел, разделяя с принцессой песню. Она вцепилась пальцами в камень, чтобы не сползти по стене вниз, прижалась к окошечку, до боли напрягла мышцы диафрагмы, желая сделать свой голос как можно более звучным, пробиться им сквозь стены камер и за пелену боли… Скрипнула дверь – в камеру вошел стражник. Алатиэль проигнорировала его, запела еще громче, прижимая к животу ладонь. Потому и пропустила момент, когда пахнущая кровью и железом рука легла ей на лицо, а на удивление чистая, свернутая жгутом тряпица — между челюстями. Кляп. Чтобы не пела. На руках звякнули кандалы – чтобы не освободилась. Завязав концы тряпицы в узел на затылке Алатиэль, стражник вышел. Крупные злые слезы бессилия смочили тряпицу. Прильнув к окошечку, Алатиэль смотрела, как ее подданные корчатся от боли, слышала их крики – и тряслась от невозможности хоть как-то им помочь. Должен же быть способ! Она – наследница своего отца, с его смертью именно она должна принять ответственность за жизни энийцев, она должна защищать их, она должна принести свою жизнь на алтарь их счастья, свободы, безопасности… Но как? Как, если она – в темнице, со скованными руками, лишенная голоса? Как, если сейчас она так же беспомощна, как и они? У нее нет оружия, Дезмонд может и не успеть, если он вообще придет. Изгнанник, он не обязан спасать Энию и ее принцессу. Как остановить эти крики? Как остановить мерное движение колеса дыбы? Эти палачи – шавки Деймоса, они только ему одному и подчиняются! Только ему одному. Алатиэль застыла, невидяще уставившись в решетку. Деймос мог бы все это остановить. Он мог бы спасти тех, кого только ждет пытка, распорядиться прислать лекарей к уже побывавшим в лапах палачей. Он мог бы спасти ее народ. Он мог бы стать орудием, которое она использует для их спасения. Но что она может предложить ему взамен?! Алатиэль куснула кляп, с удивлением отмечая: что-то не так. Слишком тихо. Не слышно криков! Звякнула дверь камеры. Заглянувший в камеру палач выглядел до ужаса обычно – словно и не он только что крутил ручку выдавливающего кости пресса, не он играл с кнутом. - А ты могла их спасти, гордячка, - устало констатировал он, подходя к принцессе и снимая с нее кляп. – Сегодня через эту комнату прошло больше дюжины. Всего три пыточные. Он вышел, унося с собой кандалы и кляп. Алатиэль сползла по стене. Больше дюжины! А сколько не выжило? И это только в одной! Она отвесила себе пощечину. Время забыть о гордости. Что она может предложить Деймосу? Свою благосклонность, свою корону. Свое тело, свою кровь. И она предложит.