Увядшая мальва

Утром за пленницей пришел Скай лично. Алатиэль изумленно моргнула, не узнав сначала в плотно сбитом синеволосом человеке дракона, а после вскинула подбородок и поджала губы. Пусть она и решила собою купить безопасность своего народа – она не склонится перед соратником Деймоса! Нет, лишь сам тиран увидит ее коленопреклоненной. - Прошу аудиенции у милорда Деймоса, - недрогнувшим голосом заявила Алатиэль. И даже сама вытянула руки, показывая, что согласна на оковы. Вчера она готова была броситься на тирана с мечом… Скай с интересом посмотрел на принцессу – быстро же решилась! - Неужели мне соврали, и вы все-таки владеете магией? – притворно изумился он, пока стражники защелкивали тонкие браслеты кандалов (легкие, чисто для проформы), соединенные такой же тонкой цепочкой, на запястьях Алатиэль. – Милорд Деймос сам выразил желание вновь говорить с вами, принцесса. Титул в его устах звучал насмешкой – а сам дракон улыбался краем губ. Алатиэль заставила себя промолчать, не отвечать на иронию колкостью. Лишь опустила руки (оковы легко звякнули) и вежливо попросила разрешения идти, а не быть ведомой под локти, словно приговоренная к смерти. Скай осклабился и предложил принцессе опереться на его локоть. Та предложение приняла, обхватив одной рукой плечо рептилии в человеческом облике, а вторую положив на предплечье дракона, благо, длина цепочки позволяла. Так они и шли – плечом к плечу, рядом – захватчик и пленница. Алатиэль не чувствовала страха, не чувствовала боли, не чувствовала слез. Все осталось в той камере, когда она тщетно грызла кляп, пыталась вывернуть скованные за спиной руки под немыслимым углом, чтобы содрать тряпицу с головы, когда она захлебывалась слезами бессилия и горечи, наблюдая, как ее подданные мучаются в соседней комнатушке. Ее подданные – не она! Мучайся она – не было бы так больно. Она помнила, как отец преклонял колено пред своим предшественником, клялся защищать Энию и быть верным ее интересам до последнего дня своей жизни. Что же – он сдержал клятву, умерев с мечом в руках в тронном зале. Где сегодня его дочь склонится пред захватчиком, предложив ему свою жизнь в обмен за жизни энийцев. Это был единственный способ. В развилке «не покориться и погубить все» и «повиноваться и спасти все» Алатиэль выбирала второе. Она горда, она дочь своего народа. Но что такое гордость против жизни?.. Деймос ждал соратника и принцессу в тронном зале, нервно измеряя шагами отмытый от крови паркет. Эль-Гилэт сияла в отдалении, вновь и вновь напоминая повелителю о вчерашнем коротком разговоре. Ему удалось тогда отвязаться от Ская! А сегодня он обязан убедить принцессу. Обязан заставить ее стать его супругой – чтобы она встречала (как раньше) улыбкой, чтобы ее взгляд сиял нежностью. Чтобы у него не было проблем с захватом Энии, чтобы его воинам не пришлось стоять в оккупации. Это тяжело, это нудно, это долго. На это нет времени – он должен как можно скорее переселить свой народ в этот теплый край, пока еще есть, кого переселять. - Милорд, - свистяще протянул Скай, входя в залу. Деймос резко повернулся к дракону и застыл, изучая принцессу. Упрямый взгляд… Гордо вскинутый подбородок… Не сдавшаяся, непокоренная… Она! Деймос мгновенно преодолел разделявшее их расстояние, схватил Алатиэль за руку, дернул к себе – и остановился, почувствовав холод кандалов под своими пальцами. - Что это?! – вопросил у Ская он. – Ключ! Немедленно! Алатиэль дернулась, когда тиран собственноручно разомкнул оковы и отбросил наручники от себя, словно они были ядовитой змеей. Громко лязгнув, кандалы прокатились по паркету, и принцесса решилась заговорить, лишь когда их стремительное движение остановилось. - Милорд, - почтительно проговорила она. - Я слушаю! – резко отозвался Деймос. Он сжимал ее плечи, сдавливая больно, до синяков, боясь отпустить ее. Она была прямо перед ним – сияли голубые глаза, дрожали приоткрытые розовые губы… - Леди, но сначала я желаю повторить мое вчерашнее предложение. Я уверен, вы думали над ним этой ночью. Да, она думала. Алатиэль стояла перед захватчиком, не смея шелохнуться – так же этой ночью она стояла у окошечка камеры, наблюдая страдания своих подданных. Она должна это прекратить. Она должна предложить ему сделку. - Одна просьба, милорд, - сказала она. – Вы отпустите эльфов, что сейчас страдают в темнице. Вы позволите лекарям помочь выжившим и позволите семьям погибших достойно похоронить своих умерших родственников. Не откажите мне в ней, и я… - слова вдруг застряли в горле. Алатиэль много раз говорила себе, что сделает это достойно, без колебаний. Думала, что поклонится ему, глубоко, коснувшись коленом пола, а после согласится принадлежать ему, лишь попросив в обмен свободу и безопасность подданных. Но все складывалось не так. Он держал ее, словно боялся отпустить, боялся потерять… Не позволял отстраниться. - И я стану вашей, - выговорила Алатиэль. – Буду принадлежать вам. Деймос неверяще воззрился на девушку. Согласна? Правда?! Она будет его, станет его женой. Родит ему ребенка… Как они мечтали когда-то… - Я выполню твою просьбу, - быстро отозвался он и прижал свою теперь уже невесту к себе, положил руку ей на затылок, удерживая голову, и поцеловал. Пробежался языком по сомкнутым губам, заставляя Алатиэль разомкнуть их и принять участие в поцелуе. Она пахла мальвой, и Деймоса пьянили этот аромат, ощущение теплого тела в своих руках. Он жадно целовал ее, исследовал языком бархатистый рот, покусывал губы… И спустился ниже, покрывая влажными поцелуями шею. Прикусил кожу возле ключицы… Только деликатное покашливание Ская заставило его вздрогнуть и оторваться от Алатиэль. - Начинай приготовления к церемонии, - недовольно бросил милорд дракону, после склонился к принцессе и легко коснулся поцелуем уголка ее опухших губ. – А тебя проводят в твои покои. Я объявлю о свадьбе. Слуги отвели принцессу в ее старые покои, сообщили, что скоро подадут завтрак, и ушли. Оставшись одна, принцесса позволила себя опустить плечи и сгорбиться – неужели она это сделала? Согласилась стать рабыней, добровольно вошла в золотую клетку, которой стали ее старые комнаты? Рухнув на кровать, Алатиэль прижала к лицу подушку. Она не жалела, нет. Но в происходящее не верилось – как не верилось и в тот трепет и ту жадность, с которыми Деймос ее целовал. Губы горели, под правой ключицей наливался цветом синяк. Он целовал ее как возлюбленную, которую не видел вечность, целовал так, словно хотел увериться в ее реальности. Но точно не как повелитель – свою рабыню. Деймос выполнил просьбу Алатиэль уже на следующий день. Тела умерших были отданы семьям, ранеными занимались лекари. Принцесса спустилась в лазарет, хотела расспросить о состоянии пострадавших эльфов, спеть им. Первая часть плана удалась – лекари охотно рассказывали о своих подопечных, сетовали на жестокость палачей, но заверяли девушку, что выходят каждого, что постараются свести последствия увечий к минимуму, что гарантируют: каждый их пациент уйдет самостоятельно. С тростью или без – уже другой вопрос. Со второй частью вышла заминка. Эльфы не хотели ее слушать. Они отвернулись, едва Алатиэль, в закрытом (чтобы спрятать оставленные губами Деймоса синяки) новом платье зашла в комнаты, не отреагировали, когда она поприветствовала их, не отозвались, когда она тихо запела. Музыка словно наткнулась на стену – и девушка застыла, вцепившись пальцами в косяк. Она не ожидала такой реакции – она же спасла их из лап палачей! Нет, Алатиэль не ждала благодарности, защищать Энию и ее жителей – долг любого члена королевского рода. Они воины – они должны были понимать, что порой необходимо отступить, сдать позиции, отдать крепость, чтобы после выиграть войну. Она только расставила приоритеты – и поставила их жизни выше своей гордости. Неужели они думали, что ей нравилось чувствовать, как губы тирана терзают ее, оставляя на шее, ключицах, плечах темные синяки? Ниже Деймос пока не спускался – берег ее, давал ей возможность свыкнуться, ждал первой брачной ночи. Алатиэль не противилась этому его решению, напротив, она была рада ему. Отвечать на жадные поцелуи было сложно. Но Деймос заставлял ее отвечать ему, терзал ее губы, но с трепетом отдавался в ее власть, когда она в притворной ласке обвивала руками его шею и нежно кусала его, проводила языком по его зубам, щекотала его нёбо. Но она представляла на его месте Дезмонда. Она отдалась – готовилась отдаться – Деймосу ради них, ради своих подданных, лежавших сейчас на больничных койках! Почему они этого не понимали? Она ждала понимания. Но наткнулась на глухую стену. Какая-та часть Алатиэль твердила, что эльфы во власти эмоций, что они до сих пор разумом в пыточной, что они не способны мыслить здраво, а потому неправильно ей самой заходиться в беззвучных рыданиях, неправильно ей думать о них дурно. Не она была растянута на дыбе – она ничего не знает! Она должна прощения у них просить — она не имеет права разочаровываться и ждать от них того, что они пока не могут ей дать. Они поймут! Поймут… Но Алатиэль умолкла и бросилась прочь, наверх, в свои покои, продолжая уверять себя, что такое их поведение естественно, что это последствия пыток. Что они имеют право считать ее предательницей. Она же сошлась с захватчиком и убийцей ее отца-короля. Она же позволяет ему целовать себя, примеряет подвенечные одежды. Она уже принадлежит ему. Но своей свободой она оплатила их жизни, их свободу!.. Алатиэль прижалась спиной к двери, закрыла лицо ладонями. Тихая мольба о прощении растворилась в хриплом выдохе. Пришла она и на похороны, ведомая желанием попрощаться с теми, кого не успела спасти, шепнуть им последнее «простите»; она хотела заглянуть в глаза других появившихся в погребальной долине эльфов, жаждала найти там хоть толику понимания. Невысказанный вопрос стоял в глаза Алатиэль, когда в сопровождении двух стражников она приблизилась к похоронной процессии. «Вы понимаете меня?..» Эльфы едва удостоили ее взглядом. Словно не она, кто-то другой, была их Сияющей, была той, одна улыбка которой становилась украшением праздника, той, за право танцевать с которой каждый раз устраивали шутливые перепалки, той, что со смехом эти перепалки разрешала. Словно это не они вторили ее смеху, а после – пылко утверждали, что ее имя полностью соответствует ей. Алатиэль. Сияние, сияющая. Неужели она уже не в состоянии сиять звездой в их жизнях?.. Эльфы не смотрели на нее. Принцесса тихо шла в конце процессии, опустив голову, натянув капюшон как можно глубже. Черное атласное платье было невыносимо тяжелым, расшитые серебром лиф и рукава давили на плечи, стягивали грудь, не позволяя дышать. Петь она не осмеливалась – хотя впереди нее и звучала траурная песня. А после она вздрогнула, услышав наполненное рыданиями восклицание: «Почему она здесь?!». И – тихие шепотки, призывающие успокоиться, не омрачать и без того мрачный день. - Я тоже хочу проститься, - тихо ответила Алатиэль, подходя к началу процессии, к самым повозкам с гробами. – Это моя вина. В ее глазах стояли вопросы – она никогда не умела скрывать свои эмоции. Замерев рядом с повозкой, с невыносимо прямой спиной она стояла напротив процессии, всей своей душой желая одного — чтобы ей позволили присоединиться к траурной песне, чтобы ей позволили бросить горсть земли в могилы. Чтобы посмотрели на нее, увидели ее! Чтобы перебросили ей мостик через разделившую их пропасть… Она проползет по нему, сдирая в кровь ладони, проползет, искупая вину за милования с врагом, за скорую свадьбу с ним, за его вышитый серебром герб на своих траурных одеждах. Алатиэль смотрела на эльфов, своих подданных, разделявших с ней радость этой жизни, и в ее глазах светились вопросы. «Понимаете? Прощаете ли вы меня?» Посмотрите на меня! Посеревшие от горя эльфы, наконец, взглянули на нее. - Раз ваша, Сияющая, - прозвище резануло по сердцу кинжалом, - то почему вы здесь? Вас прислал ваш повелитель? Вы потом ему споете об этом горе? На лице говорившего не было красок. Эльф стоял, сжимая в руках вощеный шнур перевязи для меча, и прямо смотрели на нее. Простоволосый, в волосах – ни косички, ни заколки. Черные одежды лишь подчеркивали бледное лицо с огромными кругами под глазами. Он сам выглядел не лучше умершего — а остальные участники процессии выглядели не лучше него. И они тоже подняли взгляд на свою принцессу. Алатиэль пошатнулась, но устояла. Никогда на нее еще не смотрели так – никогда она еще не видела таких взглядов. Сияющая, сияние нашей жизни… На нее всегда смотрели с любовью, с нежностью, смотрели ласково и почтительно. Осторожно сжимали ее руки, ведя в танце – а не отшатывались, опасаясь коснуться даже края черного плаща. Легко склоняли головы в поклоне – а не нервически дергались, словно случайно вспомнив о том, что нужно выразить почтение. Теперь на нее смотрели как на вестницу потерь из легенд, что пришла из-за западных гор, окутанная мантией смерти, одно касание которой забирает жизнь. И сторонились ее. Ждали подвоха, считали ее соратницей захватчика… И правильно – она же уже почти его жена! - Я пришла разделить с вами песни утраты, - тихо отозвалась Алатиэль, уже понимая: зря пришла. Она – последняя, с кем эльфы, ее подданные, захотят делить горе. Они не желают ее понять – ослепленные потерями, они винят ее. Но за что? Она отдала свою свободу ради них. Именно за это ее винят – что склонилась, что покорилась. Что отдала Энию захватчикам, что отдала корону своего отца убийце короля. Но иначе погибших было бы больше! Вы понимаете? Нет. Алатиэль прижала руки к груди, пошатнулась – никто не бросился поддержать ее. Они стояли друг напротив друга: подданные и их бывшая принцесса. Эльфы и их погасшее Сияние. Девушка не выдержала первой – попятилась, оступилась, натянула глубже капюшон, скрывая ото всех свои слезы. Теперь это было понятно. В их глазах она – предательница, подчинившаяся захватчику, позволившая ему ласкать и целовать ее, готовящаяся к свадьбе с тем, чьи руки обагрены кровью ее народа. Они не простят ее. Они ненавидят ее.