На расстоянии

Слава прекрасно понимает Рене Беннет, и пускай он и не пустил слезу во время ее разъеба на подиуме, но мысленно поддерживал эту девочку. Она бьется головой о велотренажер, пока пытается в первый раз разогнать кровь по своей жирной заднице, а Слава думает о том, что аллегория вышла ведь просто потрясающая. Его собственную тушу кровообращение покинуло еще давным давно – окей, пускай на фоне хуевого питания и активного забега по чужим квартирам он и сбросил набранные на СТС кило, но почему-то ему все равно кажется, что кровь в нем больше не циркулирует. Он смотрит на себя в зеркало, повернув лицо на три четверти – скулы выпирают так же, как выпирали в голодные сисадминские времена, но он не выглядит посвежевшим – нет, его хоть сейчас заворачивай в простынь, а потом вешай бирку на большой палец ноги. Похуй, что в морге порядки другие – Антихайп придумывает свои, да и кому охота валяться на холодном столе и светить перед всеми скукожившимися гениталиями? Рене Беннет настолько удачно приложилась башкой, что почему-то решила, что она резко стала красивой. Слава понимает ее и сейчас – он глупо смеется, чувствуя, как пиво сочится между губ и течет по его подбородку, но ему плевать – Рене Беннет очень повезло так вмазаться без каких-либо порошков, а некоторым ведь приходится платить куда более высокую цену, верно? Карелин ведь тоже вмазывался, и он имеет в виду совсем не наркоту – он вмазался Мироном до комы (и я скоро проснусь), до отсутствия признаков жизни (мне не передать, что в моей черепной…), и долбился им прямо в вену – ему далеко до космической Мии Уоллес, но довольствуемся тем, что имеем. Он ударился башкой одновременно с Рене Беннет, и если она с отчаянной уверенностью в себе поперлась работать на ресепшен и резко подняла свой уровень жизни, то Слава… Ну, сделал что-то подобное. Наверное, сейчас он где-то на том моменте, где она резко осознает свою уродливость и возвращается работать в подвал, чтобы перебирать бумажки. Глупо, но воспоминания о нормальном кино резко заставляют Славу почувствовать разницу между самим собой и Мироном. Если он опускается до того, что сравнивает себя с толстушками из комедийных фильмов, то Окси – та самая Миа Уоллес. Худая героиновая сука, которая цепляет одним взглядом и которая даже простыми движениями заставляет чувствовать других, что она – идеал. Пускай она и одета совсем просто – обычные брюки, обычная рубашка, но Миа – высший уровень, которого другим не то что не достичь – даже в мечтах не выйдет так, как выходит у нее в жизни. Если Мирону плохо, то любой человек понимает – это красивая драма и интересная история, которой хочется посочувствовать, чтобы потом протянуть руку. Жирных уродов не жалко никому – для окружающих они сами загнали себя в ебучую яму, сами топят себя в собственном дерьме, а ноющая жирная сука – несмешная комедия или смешная мелодрама, но никак не красивое произведение и отклик сочувствия. О Мироне не слышно нихуя, но Слава почти к этому безразличен. В какой-то момент он просто перешел на новый уровень – да, у Мирона свои тараканы и свои заебы, но всегда можно найти возможность быть рядом с ним. Окей, это не сравнится с тем, как держать его за руку, целовать его в прихожей или отнимать у него во сне одеяло, но не всегда все бывает так, как ты хочешь. Мертвые люди отлично справляются с чувством времени, а главная их цель существования – наблюдение. Например, когда Дима приходит в его квартиру и стаскивает с себя обувь, то иногда Слава замечает, что на нем носки Федорова. Это довольно глупо – они ведь не живут вместе, Шокк просто трахается с Окси так же равнодушно и редко, как и со Славой, но почему-то иногда умудряется прихватывать какие-то его вещи. Карелин отлично помнит эти носки – дурацкие, слегка смешные, и смотреть на ноги Димы в них – ну очень сомнительная хуйня. Сегодня Шокк был в своих носках, но присутствие Мирона все равно было где-то рядом с ним. Глупо было считать, что на хуе Димы сохранились остатки говна из жопы Мирона, еще глупее было на такое надеяться, но когда тот все-таки снимает трусы и лениво раскатывает по члену резинку, то Слава смеется хрипло, отрывисто и нихуя не заливисто. Дима поднимает брови, смотрит на него, словно на конченого кретина, а Машнов краем глаза ловит яркую картинку на экране плазмы и падает спиной на кровать, продолжая смеяться. Шокк ведь слишком далек от идеала красоты. Лицо напоминает скорее батиного собутыльника, чем ебыря мечты, татухи не выглядят так охуенно, как на теле Федорова, у него не особо подтянутое тело, а голос слишком хриплый и грубый. В нем нет чуть растянутых ноток с охуенной порцией насмешки или сарказма, в нем нет ничего притягательного или приятного – ноль харизмы, ноль привлекательности, но зато на его члене есть микроследы от тела Мирона, и похуй, что эти наночастицы – его говно. Слава свою истерику не может успокоить даже тогда, когда Шокк легко шлепает его по щеке и показушно злится. Настроения трахаться нет совершенно. Иногда Славе кажется, что он и вовсе растерял все свое ебучее либидо – раньше у него вставал от одной только мысли о ебле, он без проблем мог кончить несколько раз за вечер, а сейчас ему лень даже дрочить после двухнедельного отсутствия секса. Вокруг него слишком много людей – они везде, от них никуда не деться, и каждый хочет и требует его внимания. В телефоне всегда непрочитанные сообщения, на которые совершенно не хочется отвечать. На любой тусе множество телок и даже мужиков, которые не против были бы куда-нибудь с ним выбраться, чтобы через пару часов предложить заехать на ночь с сомнительным продолжением. С ним хотят общаться по сети, его постоянно куда-то тянут и пытаются заманить на развлечения, и Карелин всегда чувствует это тягучее присутствие – сейчас уже не скрыться от других, они видят тебя в сети и фоткают тебя на улице, чтобы рассказать другим, и уже не так просто скрыться хотя бы на пару недель и ни с кем не разговаривать, случайно не обидев при этом посторонних людей. Смех пропадает. Ему бы сейчас допить свой пивас и узнать, наконец, справится ли малышка Рене со своими трудностями, но Шокк слишком настойчиво требует его внимания, когда переворачивает его на живот, а потом зачем-то трется хуем о ложбинку ягодиц. Они не разговаривают – лишь кивают друг другу головой при встрече, перекидываются испепеляющими взглядами, трахаются под пристальным взглядом любопытного кота, а потом забывают друг о друге на пару недель. И если у Славы есть мотив для такой встречи, то у Димы какие-то свои счеты – то ли Мирон несколько раз упоминал об их непозволительно коротких замутах, которые закончились разводом и девичьей фамилией, то ли просто чувствует ревность. Шокк ведь не приносит удовольствия или любви – Мирону должно быть сейчас слишком погано, раз он вернулся к этому увальню с глупыми глазками, ну а Славе… Славе в целом привычно и ничего нового. В принципе по фану, но бывало и лучше. Мирон ведь не ебал Диму, верно? Не должен был. Возможно, всего разок, на очень пьяную голову и очень пьяного Шокка, и только это помогло ему присунуть хуй в чужой анус. Слава тоже пытался как-то разок это сделать, и если с Федоровым ему вполне сносно это удавалось вплоть до того, что они менялись ролями после каждого секса, то Димон, видимо, считает свою анальную девственность делом принципа. Карелина всегда веселила эта показушная самцовость, которой никогда не было у Мирона, потому что у него не было необходимости что-то из себя строить. Окси такой сам по себе – у него сильная воля, цепкий взгляд, демонический облик и искрящаяся натура. Он живой, настоящий и цепкий – перед ним хотелось встать на колени, чтобы целовать его бедра и пах, и именно поэтому этот Мирон мог позволить себе быть слабым, расслабиться и дать другому человеку вести. Наверное, это и было главное отличие между ними. Мирон живой, Слава – нет. – Со смазкой? «С кровью», – думает Карелин, а потом с трудом сдерживает очередное желание расхохотаться. На самом деле веселого мало – у него не стоит совершенно, но в целом он вполне может поваляться и краем глаза позалипать на фильм, который уже заканчивался. Он не в том настроении, чтобы драматизировать – в конце концов, с тем же успехом на его хуй могла присесть едва знакомая дама, которая ошиблась дверью, и если она не будет ему мешать и спокойно на нем попрыгает, пока Слава занимается своими делами, то зачем ее останавливать? – Давай быстрее, – Карелин с полнейшим равнодушием поворачивает голову, чтобы посмотреть Димону в глаза, а потом чуть улыбается – знает ведь, что он все понял правильно и эта просьба не из разряда «засади мне поскорее», нет, это скорее что-то в духе «давай с этим побыстрее закончим, а потом ты съебешь», и Шокк скалит зубы ему в ответ, толкается грубо и до самого конца, а Слава коротко стонет не столько из-за боли или удовольствия, а скорее из-за простого чувства заполненности на грани «бля, во мне чей-то хуй, ну охуеть теперь». Ему скучно. Шокк пыхтит, пытается выдавить из себя какую-то пошлую поебень, хватает его за глотку и заставляет запрокинуть голову, но вместо того, чтобы картинно закатывать глаза или подмахивать, Слава попросту расслабляется и косит глаза на экран телевизора. Член почти не стоит. Немного совсем, такое бывает – если раньше Карелин кончал с Димой почти каждый раз, то теперь это перешло на какой-то другой уровень. Легкое присутствие Мирона, более ощутимое присутствие каких-то новых событий жизни и простая уверенность в том, что у него есть человек, который может заглянуть к нему на огонек. Дима начинает долбиться с такой скоростью и силой, что Слава хрипит – нет, все еще не из-за боли или удовольствия, а просто от чувства того, что его ебут. В конце концов, тяжело его попросту игнорировать, если не можешь как следует залипнуть в телик и елозишь носом по простыне. Дима кончает, Слава переворачивается на спину, а потом устало трет глаза и сводит ноги вместе. – Мирошке привет, – он произносит это самым невинным тоном, а потом едва сдерживает ржач, когда Шокк бледнеет от гнева и начинает поспешно собираться. Слава знает – однажды его прибьют за эту пиздливость, но ему почему-то на это совершенно наплевать. Не мы такие, жизнь такая – он постоянно прогоняет эту фразу в своей голове, и когда Димас громко хлопает дверью и оставляет после себя запах сигарет и липкий пот на спине и на заднице, Карелин вытирает нос тыльной стороной руки, встает на ноги, а потом шлепает босыми ногами на кухню. Нельзя забывать перекусить. Даже мертвым мальчикам. * * * Мирона почему-то очень легко узнать даже тогда, когда он прячется за толстым капюшоном толстовки и опущенной головой. Он как персонаж из фильма «Оно» – и нет, здесь совершенно не Стивен Кинг имеется в виду, потому что его фильм «Оно» – слишком попсовая и скучная вещь для того, чтобы проводить параллели с Окси. Слава думает о другом фильме, который пускай и не такой известный и высокобюджетный, но напугал его просто до чертиков: «It follows» или как-то так, Слава сейчас слишком занят, перебирая в голове правильный вариант, и лишь одна мысль твердо бьется на подкорке сознания: Мирона легко узнать, как легко было узнать это «оно», которое преследовало главных героев того фильма. Обычные люди, которые никак себя не выдают, но стоит увидеть их размыленный силуэт где-то позади кадра, как сразу переёбывает страхом, потому что ты сразу же понимаешь, что это «оно». По походке, по взгляду и по зловещей, блять, ауре. В том фильме это «оно» преследовало жертву до тех пор, пока она с кем-нибудь не поебется. Потрахался – молодец, значит, можно начинать преследовать твоего ебыря. Ебырь трахнул кого-то еще? Окей, двигаемся дальше. Слава, например, получил эту заразу от Мирона, передал ее Шокку, но ведь он сам частенько присовывает Окси, разве нет? Они передают липкий страх и ощущение безысходности друг другу по кругу, и по смешному стечению обстоятельств, все это происходит половым путем. «Ты выглядишь, как Эминем в «Восьмой миле»: дурацкая и при этом единственная фраза, которая запомнилась Славе в фильме «Мы – Миллеры», и сейчас ему чертовски хочется воспроизвести ее перед Оксимироном. Потому что он и правда выглядит именно так – на голове шапка, поверх нее капюшон толстовки, в глазах какая-то спутанная мешанина мыслей с загнанностью, и из-за всего этого – полный игнор всего, что происходит вокруг него. Слава пересекается с ним на лестничном пролете и узнает его в тот момент, когда они уже прошли мимо друг друга. Теперь Мирон был на три ступеньки ниже него, в то время как сам Карелин пальцами вцепился в перила и выгнул шею, чтобы впиться в него взглядом. Смешно, на самом деле – Федоров, судя по всему, как раз держал путь храброго воина из квартиры Шокка, в то время как Слава, напротив, шел туда по вежливому приглашению хозяина квартиры. Какой-то ебучий конвейер анальной ебли в кругах мелкой деревушки русского рэпа, и это было бы действительно смешно, если бы не пришибленный вид Федорова, который бросил на него цепкий взгляд и глубже засунул руки в карманы куртки. – А че так рано уходишь? Подождал бы меня, устроили бы по классике жанра тройничок под медлячок, раз уж такая ситуация, сам же знаешь, что я всегда двумя руками голосую за любую авантюру, пока т… – Слав, закрой рот. Мирон устало трет лицо рукой, а потом точно так же хватается пальцами за перила. У Славы в первую секунду мысли на его счет просто одна краше другой: тут и весеннее обострение, и невзаимная пидорская любовь, и картинная боль при виде Карелина, который идет в ту самую квартирку, и наверняка скрытые синяки на шее, ребрах и заднице – просто клише на клише, что хоть прямо сейчас снимай задушевный русский сериал, но спустя еще пару секунд Карелин понимает, что нет. Тут все сложнее. Мирону же наверняка поебать на Шокка так же, как поебать на Славу. Суммарно можно вычеркнуть все пункты, которые он составил секунду назад, и оставить только самый первый: весеннее обострение, которое заставляет Федорова творить хуйню, и ничего больше. Никакой симпатии, никакой невзаимности, никакой драмы и никакого абьюза с изменами – это подходит скорее для домохозяйки из пригорода, которую вечерами поколачивает муж, а Мирон у нас слишком высок и далек для такой бытовой хуйни. Стоит, как Эминем из «Восьмой мили», трет глаз и щеку с правой стороны пальцами, как Джесси Пинкман после очередного проеба, и никуда не уходит. – Вместо этой хуйни мы могли бы сейчас с тобой зависать у меня на хатке, пить пиво из Дикси и смотреть «Любовь и другие лекарства», – Слава уже на порядок тише произносит эти слова, когда делает пару шагов ниже, чтобы приблизиться к Мирону. – Ты бы клал мне голову на колени, я бы ставил фильм на паузу каждый раз, когда тебе надо отойти поссать, мы бы нажарили сырных наггетсов и жрали бы их в таком количестве, что джинсы бы перестали застегиваться, а вместо этого мы бороздим просторы траходромов и превращаем наши жопы в межпространственные туннели, и самое обидное – даже не на одном космическом корабле. – Я знаю, Слава, – Мирон поднимает, наконец, на него глаза, и в них нет абсолютно ничего. Не смеха из-за дурацких вещей, которые на ходу выпалил Карелин, ни злости, ни раздражения – просто лупоглазое «я понимаю, и ты пойми», и ничего кроме этого. – Все сложно. Не начинай. Федоров кивает ему головой, достает из кармана спутанные до пизды наушники, а потом начинает медленно спускаться по ступеням. И Слава мог бы схватить его за плечо, мог бы сказать что-нибудь напоследок и мог бы просто пойти следом за ним, но вместо этого он зачем-то проверяет телефон, убирает наушники в карман, а потом продолжает подниматься по ступеням вверх. В конце концов, Мирона можно и нужно любить на расстоянии. Все остальное – обман самого себя. * * * – Так че у тебя с Окси? Слава задает этот вопрос небрежно. Спокойно, ничуть не раздраженно и даже незаинтересованно – сейчас его куда сильнее интересует судьба Дженни Ринк, которая внезапно из тринадцатилетней девочки стала тридцатилетней успешной женщиной с голым мужиком в душе, и Слава подкладывает под подбородок руки, шире расставляет ноги и возится животом по сбитой простыни. Шокк опять пришел к нему в тот момент, когда Слава залип на очередную пустую комедию, и сейчас уже точно нет ни сил, ни желания вести себя хоть немного вежливо. Впрочем, Диме как будто бы и самому лень трахаться. Он уже давно вылил на его дырку смазку, но к делу приступить никак не может – вместо этого он уже минут пятнадцать сует ему в задницу пальцы, словно руки, блять, согреть никак не может, а Слава даже не пытается прислушаться к ощущениям и просто залипает в телевизор. Карелин чувствует себя заплесневелым и гнилым бревном, но как же ему повезло, что ему на это совершенно насрать. – Предложил ему начать мутить, чтобы все по-серьезному, а он отказывается. Слава в ответ на это резко поворачивает голову, чтобы по лицу понять, шутит Димон и нет, но подумать только – у него и правда пиздецки серьезное и сосредоточенное лицо. – Охуеть, – он растягивает губы в улыбке и даже на некоторое время забывает про фильм – да какой там фильм, когда такие новости падают с небес, и Слава чувствует не то чтобы ревность, нет, скорее некую заинтересованность. – А если бы он согласился, ты бы продолжил на стороне ебаться? – Нет, конечно, – Дима слегка пожимает плечами, насколько ему позволяет поза, а потом все-таки едва заметно хмыкает и начинает пытаться стягивать с себя штаны. Жаль только, что Славе резко расхотелось трахаться. Отказываться уже поздно, он и сам это прекрасно понимает – глупо было начинать резко выступать после того, как минут пятнадцать пролежал с раздвинутыми ногами. Слава начинает тяжело дышать носом, пытаясь привести себя хоть немного в чувства – Мирону предложили отношения, Дима хочет отношений, почему он отказался, что с ним, блять, не так – и одновременно с этим чувствует панику, потому что не хочется, не хочется, не хочется, – и все это могло бы привести к какому-то серьезному пиздецу в этот роскошный вечер, если бы не резкий и внезапный звонок в дверь. Слава выпрыгивает из кровати как ошпаренный. Возможность вырваться и остаться одному радует его так, как никогда в жизни – сейчас он быстро наденет спортивные штаны, быстро отошьет Димку и отправит его домой, потому что прости, мужик, настроение после свидетелей Иеговы уже какое-то не такое, сам понимаешь, – а после этого он просто побудет один. Денек или два. Максимум три. Утром сходит в магазин, затарится всем необходимым, а потом просто отдохнет. Никакой лишней и посторонней информации, никаких разговоров об Оксимироне, никаких членов в заднице и никаких чужих кроссовок в прихожей. Тишина, покой, пустые банки пива в мусорном ведре, морозилка, полная чебупелей и блинчиков от «Морозко», и две сотни фильмов на Кинопоиске, которые еще обязательно нужно посмотреть. Слава с улыбкой распахивает дверь, а потом чувствует, как у него деревенеет лицо и тело, потому что за порогом стоит Мирон. Мирон, который отказался от отношений. Мирон, который все еще помнит, где он живет. Мирон, который может класть свою голову ему на колени, жрать вместе с ним сырные наггетсы, распивать пиво на твердом диване и не выбираться с ним из квартиры сутками напролет. Маленький рай на двоих, где только они, и ничего лишнего. Никакой посторонней информации, никаких лишних новостей и никаких чужих тел в радиусе нескольких метров. Просто Слава и Мирон. Точка. – О, привет. Слушай, у меня там еблан один в спальне, но я сейчас его быстренько домой отправлю, это вообще не проблема, только погоди минуточку и не нервничай, окей? Я прямо быстренько, он чел нормальный и обижаться не умеет, сам понимаешь, короче я его кросс… – Привет. Я не к тебе. Мирон говорит это с улыбкой. Нежной такой, спокойной и абсолютно доброй. Слава затыкается в одно мгновение, хлопает глазами несколько раз, а потом медленно, слишком медленно оборачивается и пялится на Диму. Если сейчас начать прыгать и махать руками, то можно оказаться в прямом смысле меж двух огней. Если быстренько закрыть перед Мироном дверь, то вряд ли он этим исправит ситуацию. Если быстренько отойти в сторону и дать им поговорить, то три дня в одиночестве вряд ли помогут ему отойти. – Я тебя найти не мог, а Саня сказал, что ты пошел сюда, – Мирон наклоняется слегка набок, чтобы выглянуть из-за застывшего на одном месте Славы и поговорить, наконец, с этим Димой. Димой, который похож на батиного событульника, который может часами обсуждать прелести кунилингуса, которому совершенно не идут партаки и которому похуй, в какую дырку совать свой член. – Пойдем ко мне? Я хочу поговорить. – А вы точно разговаривать будете? – Слава, наконец, находит в себе силы выдавить несколько слов, но почти сразу его сбивает с толку Шокк, который неуклюже надевает кроссовки и слегка пихает его локтем. – Мне почему-то кажется, что у вас там слегка другие планы, ребят. Ну, поезда в туннеле, поиск черных выходов, колбасная вечеринка… Мирон в ответ на все это как-то слишком тепло ему улыбается, словно, блять, осознал всю бренность бытия и сделал первый в своей жизни правильный выбор, а Слава все так же стоит в коридоре, когда перед его носом осторожно закрывается дверь. Окей, молодец. Мечтал провести эти деньки в одиночестве – получите, распишитесь. Карелин садится на стул в прихожей, устало опирается о жесткую спинку, а потом начинает медленно и бесполезно перебирать пальцами на своих коленях. Счастливый финал – Мирона ведь нужно любить на расстоянии, Мирон счастлив, Мирон не один, так хули тебе тогда так хуево, Слава? В конце концов, в фильме «Почему он?» главная героиня отказалась от предложения выйти замуж, но все равно все закончилось хорошо. Глупо ведь все делить на грани, нужно, как все всегда и постоянно говорят, мыслить шире – окей, он ушел, они ушли, но ты все равно уже привык любить его на расстоянии. Разве не здорово, что этот человек, помимо прочего, еще и будет счастлив? Он косится глазами на большой пакет из «Пятерочки», мысленно прикидывает баланс на карте, а потом думает о том, что нужно будет накупить гораздо больше продуктов. Семь дней в одиночестве, наверное, будет достаточно, чтобы все это переварить. Конец.