Archer

      В марте ноги перестали что-либо ощущать. Ни порыв ветра, ни дождевые капли, ни шероховатый асфальт под босой ступней — абсолютная тишина. Будто нервы разом замерли, уснули в весеннем предчувствии, оставляя лишь безвольные отростки некогда гибких конечностей. В душе пусто, когда Украина медленно проводит вдоль голени ладонью и не чувствует прохладу кожи. В парке неестественно одиноко, не сетуют птицы и не слышен детский крик, зато гуляет крупный дождь, и от него становится еще паршивее. Его разбили, как старую фарфоровую куклу или запыленный сервис, хранящий в себе уже не вековую историю, а несколько погибших насекомых и дюжину ворсинок на венцах, сломали единственное, что служило опорой ощущений, некой иллюзией свободы. Будучи совсем юнцом, он не замечал их ценность, лазал на высокие кроны деревьев, рассекал вдоль полей совсем босым, уверенный в безопасности почвы, рвал цветы среди жалящей крапивы. Украина привык к боли, она всегда сопровождала его подобно неизлечимой болезни, дарила острую ласку и ноющее под ложечкой отчаянье. Но как привыкнуть к ее отсутствию? Как смириться с тем, что не чувствуешь окружающий мир, который так плотно засел внутри? Украина невольно всхлипнул, а когда почувствовал, как по щекам предательски побежали слезы, быстро смахнул их тыльной стороной ладони — беспомощность захлестнула его с головой, собственная ничтожность подступила к горлу, норовясь пробить гортань и вопить о своем существовании.       Недалеко разорвался кокон грома и небо разразилось гулким рыком. Под порывом ветра густые ветки ив заплясали, мелкие листки радостно зашумели, создавая картину бурлящего моря, расплеснутые прохладные капли приятно осели на щеки и скулы. Украинец коротко поморщился и повернул голову к дрожащему дереву. В лицо ударил шквальный ветер с реки. Тело крупно задрожало, но встать и уйти он не мог, как и противостоять природе, ведь сейчас разум слаб, плоть безнадежна и взгляд до тошноты пуст. Тонкие пальцы сжимают виски и страна чувствует, как гудят от давления кости, трещат зубы и бьет набатом кровь. Уши словно набиты ватой, не слышно ни раскатов грома, ни треска молнии над кобальтом воды, ни мыслей, стремящихся к одному лишь брату.

Россия

      Украина закрывает уши руками и истошно кричит. Голос срывается, связки идут по швам.

Помоги мне

      Березы за спиной раскололись в щепы, открывая небу влажное от сока нутро. Украина опускается грудью на колени, смотрит на грязный от пыли и воды асфальт и вскрикивает в последний раз. Чтобы весь мир услышал. Чтобы услышал он.       И он слышит. Пробегая мимо бесчисленных кварталов, ныряя в лужи по икры, Россия стремится к парку. Он чувствует его душу, ведь проникся ею полностью, утонул в ее нитях и узлах, как попавшаяся в аркан птица. Бессмысленно сопротивляться, если узел слишком крепок, а веревка через чур груба — только искалечишься. Короткие каштановые волосы метаются в танце ветра, некоторые прядки уже прилипли к влажному лбу и неприятно щекотали кожу, ему приходилось зачесывать их назад, чтобы попросту не отвлекаться. Стихия усилилась, и теперь капли не оседали, а секли кожу подобно турецким саблям, оставляя бледно-розовые полосы на лице, шее и ключицах — на всем, что не скрывала мешковатая толстовка.       — Украина, какого черта?! — рычал Россия, расталкивая случайных стран. Те беззвучно возмущались, но вскоре продолжали свой путь. Им не было дела до конфликтов чужих детей, тем более, если это отпрыски беспардонного и жестокого СССР. Социал-коммунизм привнес множество потерь и рокировок в их вычурную экономику, и теперь многим освободившимся от советского ига приходилось выстраивать хозяйственные пирамиды наново, с учетом новых порядков и законов.       — Где ты?..       Голос триколора был похож на хрип, издаваемый движком потрепанной отцовской «Волги». Наконец онежские омуты хватаются за пшеничный, слишком поникший даже на фоне грозы, взор и бесповоротно окутывают его холодом русских морозов — совсем так, как смотрел на юного Украину их общий отец, с неверием, горечью и необычайной досадой. Удивительно, как Союз еще не убил украинца за его частые подростковые выпады, а-ля «хочу независимости, и ты мне боле не указ» или «к черту идеологию марксизма — идею смертоубийства и деспотического лада». Бил, конечно, знатно, от души, не жалея ни рук, ни плотных ремней, хранящихся в шкафу, на нижней полке и всегда напоготове, и юнец точно знал, когда начнется очередная экзекуция для его несчастной, потрепанной войной шкуры. СССР, когда выходил из себя окончательно, выкручивал ненависть, усталость и обиду на максимум, сжимал остервенело кулаки в многочисленных бинтах, которые, если под рукой-таки не оказывался вовремя ремень, становились пыточным механизмом, выбивающим из любого тельца дурь с высочайшей эффективностью и КПД. Минимальная трата энергии, а результат — полуживой сынок с абсолютно верным мировоззрением. После порки, как полагалось, Украину вышвыривали за дверь, прямиком на ступени, словно ненужную или опостылелую псину, и под тихий скулеж брата и завывания ветра советские республики засыпали. Впрочем, мало, что изменилось с тех пор, и теперь вместо отца его избивал Россия, аналогично жестоко и такими же забинтованными руками.       Задыхающийся от бега, изнуренный поисками и прочей дрянью, Россия подходит к сидящему на скамье и упирает ладони в колени, все еще пытаясь восстановить дыхание. Несколько раз он попытался что-то сказать, но вместо этого выходили лишь беззвучные движения губами, а возмущенный тон глухо застревал в сухой глотке. Украинец смотрел на это с неким отчаяньем и желанием помочь, хотел обнять его после продолжительной разлуки, однако все, на что хватило его искалеченного организма — это робкая улыбка и вытянутые вперед руки. Так доверенно и невинно, будто он тянул руки к солнцу, теплому и ласковому, утешающе яркому.       — Россия, помоги мне. Я не чувствую ног, — глаза застилает слезами, Украина беспомощно морщится и крупные капли срываются с высоких скул прямиком к подбородку.       — Ног не чувствуешь, выродок махновский? — громогласно кричит русский и в один шаг сокращает расстояние между ними. — Заставил меня метаться, будто козла испеченного, а сам ноги перебил?       Слова застряли под ребрами. Закрывшись руками, украинец ждал наказания. Совсем как от отца когда-то. Чужие ладони схватились за тонкие запястья и слитным движением расхлестали их врозь, обезоруживая и без того беззащитного парня. Россия сжал обе руки на дрожащей шее и предупредительно надавил большим пальцем на кадык.       — Отвечай, Украина, — два озера смотрели на страну напротив с прищуром, неким злым отблеском, внушающим повиновение и страх. Украинец и в этот раз выбрал оба последних варианта, не колеблясь даже на сопротивление — бесполезно, и так отхватит пуще прежнего. Брат угостит его «любовью» вдоволь, не смотря на состояние, а если противиться — отсыпет еще немного, для профилактики.       — Я правда… — захлебываясь в ломаных рыданиях, парень ухватился за крепкие запястья в попытках оторвать их от уязвимого места, но тщетно. Русский достаточно закалён на реальных схватках, дабы так просто поддаться слабому напору напротив. Из-за трепыханий хватка стала жестче и увесистее, теперь ему оставалось только рвано вдыхать воздух через горящий нос и бессильно открывать-закрывать рот в попытках что-либо сказать.       — Жалкий кусок дерьма. Какого черта отец не убил тебя тогда?

Прихвостень, европейская подстилка

      Россия довольно скалится и усиливает напор. Слюни, вперемешку со слезами, массивно капают на смуглые руки, глаза непроизвольно закатываются и Украине на мгновение кажется, словно небо окутали своры воронов.       Дыхание резко спирает и парень резко открывает глаза, буравя мутным взглядом потолок. Кожу около висков неприятно стягивает и украинец тянется к ним рукой, чтобы смахнуть солёные дорожки и наконец смиренно выдохнуть. Рядом, на большой перьевой подушке спал Россия, отвернувшись к стене и слегка дергая свободным плечом, будто пытаясь отстраниться от чего-то, но выходило, видимо, пока из рук вон плохо. Украинец невольно улыбнулся, глядя на беспокойного брата, который, если не схлестывается с кем-то или не чертыхается от очередного удара бедром о косяк, то спит, дремлет глубоко внутри, снаружи неизменно находясь начеку. Отцовские рефлексы все еще терзают его тело, но оттого он не становится хуже или кровожаднее — меняет только восприятие, ощущение мира под ногами, как подобает совершенно новой стране, сохранившей вкус посткоммунизма. От этих мыслей хочется прижаться к нему сильнее, ощутить метающийся жар на коже, проникнуться им как чем-то запретным, скверным, и в то же время сладостным, тягучим и притязательным.       Кровь будоражит и размах плечей, и аккуратная линия позвоночника в мышечной огранке, и едва заметные ямочки около кромки штанов, которые мягко оттеняет лента света, издаваемого из полуночной тьмы. В пропахшей сигаретным дымом комнате слишком тихо, достаточно, чтобы Украина мог услышать чужое дыхание и стук собственного сердца. Тело немного смещается с привычного места, мерно приближаясь к заветному теплу, однако в сантиметре от широкой спины останавливается. Из глаз снова брызжет влага, когда малоросс теряет связь с ногами. Ведомый липким страхом он смахивает край одеяла, обнажая худосочные конечности с масштабными шрамами от ожогов и пулевых, и рывком садится, дрожащими руками сминая кожу на бедрах. Взгляд растерянно падает на бесчувственные колени, разъехавшиеся голени и расслабленные стопы, что совсем недавно держали его натянутой в тетиву стрелой — от прежней уверенности осталась лишь горсть хрупкого смятения.       Морозный мартовский воздух, пробившийся сквозь хлипкую древесину рамы, хлёстко мазнул по обнаженному торсу, отчего тело рядом недовольно поёжилось и слегка развернулось, слепо двигая рукой на простыни напротив и, не ощутив знакомых изгибов, расслабленно растянулось на спине. Россия шумно глотнул воздух через нос, как ребенок, который, проснувшись, не обнаружил подле матери, и часто проморгал, наконец воспринимая очертания. Его нерадивый брат сидел и неистово ощупывал ноги, будто умалишенный безумец, не признающий своего стана, бледные щеки рассекали слезы, а крепкие плечи сотрясались. Изначально русский старался утвердить то, что видит, и убедиться в том, что это не игры воспаленного сознания, а затем он наконец смог сесть, растереть лицо ладонями и трезво посмотреть на парня.       — Доброй, однако, ночи, — иронично процедил он и наклонил голову вбок в поисках чужого взгляда, но украинец словно и не замечал его. На требовательные тормошения Украина не отвечал и неотрывно жёг глазами многострадальные ноги, поэтому посткоммунист негласно решил достучаться до него силой. Прочистив горло в надежде на реакцию, Россия хмыкнул и в один слабый толчок сбросил юношу на ковер, придвинувшись к краю следом.       Пелена развеялась и украинец недоуменно тряхнул головой, посмотрев на усмехающегося брата. Его полуулыбка напоминала скромный оскал, которым бездомные коты запугивают трусящих мимо собак. Такой же властный, высокомерный и уверенный. Шумно сглотнув и выдохнув застрявший в легких воздух, Украина отвел глаза, стараясь не смотреть в онежские озера напротив, и попытался подняться на руках. Бесполезно. Конечности словно налились свинцом. От беспомощности парень снова шлепнулся наземь и всхлипнул.       — Чего ноешь-то? Давай, поднимай свой зад и возвращайся в кровать. И окно закрой, сквозит.       Россия с минуту смотрел на брата и после вновь лег, но уже на чужой половине. Теплой, как одесский песок в зенит лета. На обращение же малоросс не ответил, продолжая сидеть на промозглом ковре и тихо, как раненая в крыло птица, шмыгать носом. Сердце не желало покоя, заставляло каждый раз возвращаться к перебитым ногам, от чего ему становилось тошно и тягостно от собственного существования. Удивительно, как же низко он пал в эти короткие минуты! А некогда сетовал голосами миллионов, боролся за декларативную независимость, хватал автомат как заправский солдат! Что стало с этим пережитком отечественной, с его гордостью и инакомыслием? Неужто отцовские репрессии удавили революционера внутри, о котором так высоко отзывался излюбленный Франко? Книжки своего западного уроженца Украина листал бесчисленное количество раз, с каждым находя что-то неиспытанное, особенно проникновенное. Очередная строфа закаляла в нем сталь, взъерошивала тлеющее огниво и парень, вечерами мостясь у камина, зачитывался каждым словом, каждой невольной запятой, и в редкие моменты, когда между родней не бывало раздоров, к нему присоединялись Россия и Беларусь. Они окружали брата, как изголодавшиеся птенцы: Беларусь прижималась к парню боком и ложила голову на твердое плечо, а Россия растягивался на запыленной медвежьей шкуре, кладя затылок на прохладные бедра и вслушиваясь в родной голос.       Украина снова всхлипнул и вытер покрасневшие глаза ладонью. Волна отчаянья снова окатила его и теперь уже русский не сдержался. Он резко подорвался с кровати и шагнул к брату, возвышаясь над ним и хмуро глядя на него, будто ударить хочет. Отнюдь, хуже — убить. Это же легче.       — Заканчивай, Украина. Не смешно, — садится на корточки и пальцами хватается за высокие скулы. Притягивает совсем близко к лицу и всматривается в пшеничные глаза напротив, а глубоко в них плещется боль и горечь — абсолютно неестественные.       — Помоги, — сдавленно шепчет украинец и мельком смотрит вниз, беззвучно объясняя то, что не силах выдавить из горла. Морозная рука хватается за смуглую, ведет вверх совсем уж неосторожно и мягко ложится на щетинистую ланиту в надежде, что тот поймет его без слов. Но вместо помощи Россия вновь хмурит брови, отрывает руку от чужого лица, будто обжёгшись, и смотрит в окно, ни разу не уцепившись за молебный взгляд напротив.       — Россия, пожалуйста. Я не могу встать.       — Что я должен сделать, по-твоему? — и вновь эти омуты пронзают украинца насквозь, как стрелы, которым он подобен. Федерация расслабляется и оседает, складывая ноги крестом, выжидая ответа.       — Просто дай мне посидеть с тобой вот так. Пока я все еще ничего не чувствую.       Вздох и русский поддается, протягивает руки и за плечи тянет Украину на сложенные ноги. Малоросс послушно дает себя усадить, а после вжимается боком в знойный торс, виском о ключицы потираясь, и жарко обдаёт дыханием шею. Рвано и пошло, как умеет только он, и широко улыбается, когда кожа покрывается ворохом мурашек.       — Перестань. Каждый раз так делаешь, — Россия неловко жмуриться, приобнимает округлые плечи и притягивает ближе.

Тебе же это нравится

      — І, попри тебе йдучи, я дрижу, як перед злою не дрижав судьбою, — прикрыв утомленные веки, украинец потянулся к грубой щеке, чтобы коротко прижаться к ней губами и томно, в полудреме, отстранится и продолжить: — В твоє лице тривожно так гляджу, здаєсь, ось-ось би впав перед тобою*.       — Твою мать… — гулко выдыхает русский и, слегка повернув голову, льнёт к тонкой линии губ, покусывая и оттягивая нижнюю в чувственном жесте. Украина сдавленно стонет, ответно сминая губы напротив, мягко изгибаясь в спине — ближе к излюбленному телу, к немой ласке и нежности. Руки в бинтах обнимают тело до хруста, якобы в подтверждение собственности и личной страсти, и от этих мыслей тает рассудок и немеют руки, сейчас мелко подрагивающие на обнаженной груди. Их обоих уже ведет друг от друга.       Первым отстраняется украинец, порядком захмелевший и рассеянный, с искусанными, покрасневшими от любви губами, и устало роняет чело на клавишу ключицы, счастливо улыбаясь и, кажется, совершенно забыв о бесчувственных ногах. В душе цветет калиной спокойствие, изголодавшееся сердце норовит разбиться о грудную клетку, а кровь нещадно жжёт вены. Юноша в последний раз глядит из-под опущенных ресниц на то, как Россия прижимается к его щеке лбом, осторожно притираясь, и негромко шепчет, но так, чтобы услышал только он:       — Люблю.

Если ты стрела, лишенная лука, я стану твоим лучником.