1
14 июня 2019 г., 17:55
— Гуки, открой дверь.
Негромкий стук проносится по комнате, заставляя Чонгука зажать сильнее уши подушкой. Он лежит, поджав колени под себя, и вдыхает запах кондиционера, исходящий от простыни. Один, два, три, четыре… Досчитать до десяти и начать заново. Не давать волю слезам — держаться. Не давать волю гневу — стискивать до оскомины челюсти. Не давать волю самому себе — продолжать считать в уме криком.
— Гуки, не будь ребенком. Открой, наконец, дверь, — по ту сторону двери главная проблема Чонгука решительно добивалась от него ответа, вкладывая всё больше сил в выбивание ритма. — Ты ведь знаешь, что через час у меня рейс. Хочешь вот так попрощаться со мной?
И в доказательство его слов с улицы просигналил клаксон дожидающегося такси.
Слёзы ярости, обиды и отчаяния застилают глаза. Пальцы сжимают ткань наволочки, сдавливают содержимое подушки, каждый мускул тела напряжен, а челюсти сжаты. Вдох и с ним пришел первый всхлип.
«Исчезни. Просто исчезни.»
И не вполне ясно, кому было адресовано это пожелание — себе или Тэхёну.
Нос неприятно пощипывает, дышать стало трудно, словно легкие уменьшились в размере с очередным глотком воздуха.
Он снова проиграл.
— Гуки?
Он сглотнул, став вязкой слюну, и прокричал в ответ:
— Прекрати меня так называть!
— Гуки, — удивленный тон, сквозит в голосе обида, непонимание.
— Я сказал, хватит! Проваливай! Убирайся!
Вложив все противоречивые чувства в подушку, он запустил её в дверь и, посчитав мягкость удара недостаточным громким проявлением всего, что было у него на душе, он решает отправить по тому же курсу — безобидно стоявшую пару лет на прикроватной тумбочке — небольшую зелёную лампу, которая отскакивает от поверхности и распускает вокруг себя осколки лампочки.
За дверью воцарилась тишина, а потом послышались шаги, постепенно затихающие внизу лестницы. По мере того, как Тэхён отдалялся от его комнаты, от дома, от их школы, от их парка, где стояла их личная лавочка, от всего, что составляло их общие воспоминания — пустота заполняла его душу до безобразного громкого треска.
Он пожалел в ту же секунду, когда вспылил и захлопнул дверь. Он хотел открыть дверь после первой же просьбы и прижаться к нему, обхватив его талию крепкой хваткой и никогда не отпускать. Он хотел вдыхать такой родной запах и ощущать, как волосы, которые Тэ постоянно ленился стричь, щекочут ему нос и глаза.
Он хотел снова к нему прикоснуться.
И теперь, заперев гнев и упрямство, проглотив нанесенный хёном удар, Чонгук разваливался, расклеивался, разбивался на несчетное количество частиц самого себя. Ему нужно было вернуть время. Повернуть всё вспять, простить его и извиниться самому. Приклеить улыбку, прячущую надломленность всех надежд (хотя таковые были окончательно погребены задолго до ухода Тэхёна), сказать как обычно «я рад за тебя, хён» и пожелать всего наилучшего. Только терпеть и предаваться актерской игре больше не оставалось никаких сил. Он был истощен притворством и ложью, которой сам себя кормил последние годы. Он был истощен Тэхёном.
Чонгук понимал, что у него не было и не будет никакого шанса. Но какой смысл что-либо доказывать самому себе и переубеждать раз за разом отпустить его и начать свою жизнь, повернув курс дорогой, параллельной той, что выбрал Тэ, если само понятие «жизнь» заключалось в нем самом.
В его лучшем друге.
В его лучшем брате.
В его лучшем сводном брате, который был влюблен в девушку и летел в железной крылатой птице прямо к ней.
А он оставался здесь, в своей комнате, смотрящий стеклянным взглядом в стену и ненавидящего себя и его одновременно.
*****
Когда мы понимаем, что любим? Когда мы понимаем, что ради одного человека мы сделаем абсолютно всё, и не столь важно, если это «всё» является благородным или омерзительным? Когда к нам приходит осознание, что мы теряем контроль над своим разумом и видеть смысл своего существования в другом, нам кажется совершенно нормальной адекватной мыслью? Когда мы понимаем, что разверзшаяся бездна под ногами — самое лучшее, что могло случиться с нами и мы готовы со счастливой улыбкой, словно обдолбанные до предела, разложиться в ней полностью и ни за что на свете не поменять свой выбор, если подвернется шанс? Чонгук пропустил этот момент. Бывало, что частыми бессонными ночами, он пытался вспомнить минуту, когда было положено начало той пропасти, в которой он захлебывался уже продолжительное время вязкой и липкой темнотой безответной любви, но память коверкала прошлое. Потому что прежде чем принять мысль о том, что любовь к хёну отнюдь не братская, он, сгрызая в нервной дрожи ногти на пальцах вплоть до мяса, всячески пытался переубедить себя, что с ним всё в порядке и что он нормальный. Но как сказал его лучший друг: «Твоя кукушечка слетела задолго до этого». И Чонгук особо не возражал. Возможно, что в его словах была доля правды. Иногда, пытаясь найти ответы на заезженные истертые одни и те же вопросы, поворачивая карусель своих поступков в жизни, он понимал, что встрять в такую ситуацию для него вовсе не удивительно. Словно всё было на своих местах, как и должно быть. Чонгук в прошлом изрядно попортил нервы отцу и жизнь одноклассникам. Он был ребёнком, который переходил большую часть границ и выплескивал беснующие внутри эмоции на других, чтобы гордо продолжать потом справляться с их остатками в одиночку. Ребёнком, что не мог бороться с накатывающими волнами чувств и поэтому привлекал остальных впитывать капли, переполнявшие чашу сплетенных воедино переживаний и сомнений, покрытых дымкой сдерживающей больной страсти. И так продолжалось день за днём. Пока Тэхён не сказал прекратить. И он прекратил. До появления длинноногой избранницы хёна с приклеенной улыбочкой для всех. А теперь его нет. Теперь Чонгук живёт, как больной без права на выздоровление, лицезревший, как единственное спасительное лекарство только что выкинули в окно. Но Чонгук никогда и не просил о многом. Ему было достаточно просто дышать рядом с хёном. Разве это чересчур невыполнимое желание?*****
За окном ночь давно опустила свои темные простыни с вышитыми на них миллиардами ледяных звезд, а пухлая луна разливала повсюду мягкий бледный свет. Дом был наполнен спокойной тишиной и тихим мурчанием кошки, которая, свернувшись в клубок прямо на учебнике по физике, грелась от лившегося на неё электросвета настольной лампы. Чонгук, гипнотизируя нелинованный лист скетчбука, вертел ручку между пальцев, совершенно не замечая, что уже несколько раз подряд стержень провел синие рваные линии на внутренней стороне ладони, задевая фаланги пальцев. Взъерошив черные волосы, он, в каком-то сонном отупении, откинулся на спинку стула и стал рассматривать вещи на полочках перед собой, будто в них прячутся ответы и, если долго смотреть, они непременно помашут ручкой — школьные учебники, рабочие тетради по английскому языку, первые страницы, которые так и не знали его касаний с момента покупки, ряды манхвы, на корешках которых красовались названия кричащими цветами и броским шрифтом, научная фантастика пристроилась рядом, диски, сложенные в беспорядке, плакаты его любимых групп, стопкой возле кошки лежат несколько забытых старых скетчбуков, в которых сохранились его неуклюжие потуги в рисовании. И все они замерли во времени, безмолвно сговорившись не давать ни единой подсказки их владельцу. Пусть всё вспомнит сам. — Ну и нахрен мне это нужно? — вопрос в никуда, а белый пушистый комочек только приоткрыл зеленые глаза, чтобы закрыть их снова, будто её насмешил вопрос хозяина. Ручка отброшена на середину листа, а он сам сцепляет за головой руки в замок и смотрит в потолок. Почему он должен тратить время и изливать своё самокопание ещё и на бумагу, когда его отлично устраивает вести все размышления и диалоги у себя в голове? Он отлично справлялся столько лет, что высечение слов на отбеленной переработанной древесине ничего уже не исправит. Но его психотерапевт — каждый вторник ровно в пять после школы — считает иначе. «Ведение своего рода записей поможет улучшить твое душевное самочувствие. Не нужно сразу настраивать себя скептически. Попробуй записывать все важные события или воспоминания, которые, как ты считаешь, послужили важным материалом для роста теперешнего себя, а затем перечитай. Необходимо писать каждый день. Так ты в конце сможешь понять, какие ошибки можно исправить, а что послужит толчком для управления гнева. Давай пока начнем с месяца, а в будущем будем смотреть на результат» Ещё до отъезда хёна всё пошло по наклонной и он, как никогда раньше, встревал в стычки, в драки, в различного рода потасовки, где его превосходили численностью, и приходил домой переменно со следами поражения и победы. Но в последнее школьное лето никто не имел понятия, что с ним происходит, кроме лучшего друга, который не мог ничего сделать, кроме как оттягивать его за шиворот от очередной неприятности и постоянно вытаскивать на улицу из его комнаты, откуда он мог не выходить сутками. Отец не на шутку обеспокоился его состоянием и по совету своей жены дал согласие, чтобы он вынуждено посещал сеансы психотерапевта. Чонгук тогда сильно разозлился и повздорил с отцом. Ведь предыдущие так и не смогли его исправить. — Это хуетень для сопливых девчонок, — и для подтверждения своего непоколебимого мнения, скетчбук вместе с ручкой отправились резким движением руки на пол. Нори подняла голову и теперь следила за ходящим по комнате Чонгуком, который в нервном жесте потирал шею и смотрел себе под ноги. Он падает в бессилии на незаправленную кровать, раскинувшись в позе звездочки. Так проходит целый час. Внезапная вспышка, пронесшаяся огнем по телу, исчезла, и вразумительные ясные мысли снова пришли к нему. «Может, она в чем-то и права, только как мне это поможет? Начать вести беседы с бумагой, чтобы в конце она поведала мне то, что я и так знаю? Или неведомым образом сможет вернуть его обратно?» Рядом с тумбочкой раздался звук входящего сообщения в Kakao Talk, прервав его внутренний монолог и стирая вырисовывавшийся образ хёна. Чонгук открыл приложение, где продолжал строчить свои послания Чимин. chimchim: чо делаешь? chimchim: как твой поход к мозгоправу? chimchim: веселые пилюли прописали? kookie: мне прописали терапию ведения дневника chimchim: не насилуй бумагу, она этого не выдержит kookie: иди в жопу, чим chimchim: я туда не могу попасть уже который месяц. тебе ли не знать? kookie: всё настолько безнадежно? chimchim: ... kookie: попробуй с ним поговорить chimchim: он разворачивается при виде меня и уходит совсем в другую сторону kookie: потому что «поговорить» означает обычно беседу двух людей kookie: а не твоё «тебе так идёт новый цвет волос, что я бы не отказался трахнуть тебя у подоконника» chimchim: он не понимает намеков chimchim: и вообще chimchim: ты ни разу не поддержал ни одну мою идею по завоеванию его сердечка kookie: я не стану пособничать тебе в изнасиловании chimchim: можно наоборот chimchim: так не будет считаться kookie: я могу дать номерок своего психотерапевта chimchim: женщины за сорок меня не интересуют kookie: они в принципе тебя не интересуют chimchim: зачем тебе дневник? что ты будешь там писать, если постоянно отвергаешь мои попытки разбавить твою унылую жизнь? kookie: если я буду участвовать в каждой предложенной тобой херне, то меня определенно отправят в центр на лечение chimchim: не волнуйся, я не пропущу ни одного приемного дня для посетителей kookie: ... chimchim: ты будешь показывать свои писульки врачу? kookie: чтобы она мне приписала ещё парочку диагнозов? chimchim: я бы не отказался увидеть лицо бедной женщины, когда она поймет, кем является её скромный пациент kookie: я не намерен о нём писать chimchim: а это было бы неплохой идеей, учитывая твоё положение Чонгук смотрит на синий фон чата, обдумывая предложение. Взгляд падает на лежащий на полу черной обложкой вверх скинутый скетчбук. kookie: странно, что ты не используешь приступы адекватности себе во благо chimchim: в таком случае я бы сдох от скуки Легкая полуулыбка тронула уголки его губ и сразу исчезла. Чимин — единственный, кто знает его тайну. И в этом он виноват сам, потому что «даже слепой увидит, как ты поедаешь его глазами, Гук. Ещё немного и набросишься». Контроль — самая главная проблема, с которой он долгое время справлялся. Чонгук постоянно искал — и по сей день находится в поисках — те самые «кирпичики», чтобы заделать брешь и не дать совершить непоправимое. Он зависел от обстоятельств, от чувств, от эмоций. Волна раздражения могла накатить от совсем незначительного брошенного взгляда в его сторону, поднимая с темного дна беспричинный гнев и бросая его в бесполезную драку, где после на теле как всегда расцветали фиолетовые бутоны. Всё началось ещё до появления Тэхёна. Чонгук помнил, когда его отец впервые заметил агрессивное поведение сына. Это было настоящее открытие для Чона-старшего, который раньше на его драки отвечал лишь: — Он мужчина, хоть и маленький. Не вижу ничего плохого, чтобы мой сын показывал авторитет. Они ведь мальчишки. И не суть важно, что после того, как маленький Чонгук «отвоевал» свой авторитет, его ровеснику пришлось зашивать бровь. Поскольку не стоило пытаться отбирать его игрушку и прикасаться к нему. Но, когда ситуация усугубилась и закрывать глаза стало всё труднее, его отец перед тем, как пойти на уступки и записать своего сына на первый сеанс — терялся в сомнениях. Потому что рядом с Тэхёном — и благодаря ему — его сын был совсем другой. И теперь его подвергают анализу и диагностике, ориентируясь на его плохой сон и неконтролируемую агрессию, которая утихла и спит внутри него уже продолжительное время — целых два месяца. Но отец все равно контролирует его регулярные посещения. Сейчас же он опять сидит за столом, сжимая ручку, чтобы вывести на бумаге синим его имя. И знай отец, что он намеревался сейчас написать — свернул бы шею без колебаний.
