Морской конёк

      «Я не знаю, что мне писать»       Зачеркнуто.       «Я скучаю по тебе»       Зачеркнуто.       «Невыносимо»       «Мне не хватает тебя рядом»       Стержень ручки обводит каждое слово по нескольку раз.       «Твой смех нужен мне больше, чем воздух»       За окном проезжает машина, отвлекая его. Чонгук смотрит в черноту стекла, обдумывая подходящие слова, и заходит в воды воспоминаний с ним.       «Помнишь, как в далеком детстве, когда я страдал кошмарами и не мог нормально спать больше одной ночи, так как боялся, что умру в том сне, ты сказал, что всегда будешь рядом и не дашь меня никогда и никому в обиду? Мы были детьми, а я принял твои слова за чистую монету и поверил, позволяя тебе обнимать меня во сне. Сейчас я понимаю, насколько счастливыми были те моменты, и как бы хотелось вновь вернуться обратно. В дни, когда можно было прикасаться к тебе, не ища повода»       «Как бы я хотел, чтобы ты сидел рядом со мной. Был со мной»       Чернила вырисовывают его эмоции, впитываются бумагой, заключая его чувства.       Переворот страницы. Синие строки, абзацы. Пальцы поддевают уголок исписанной бумаги, сжимают и вырывают. Смятые мячики белеют вокруг него, отброшенные в раздражении на пол.       «Ты бросил меня»       Переписано три раза.       «Мне хочется верить, что тебя задели мои слова, что ты обижен и чувствуешь вину»       «Хочу верить, что тебе больно»       Он не сводит глаз с написанного. Затем добавляет ещё и ещё слов. Вырывает, комкает и выкидывает. И начинает заново.

*****

      На горизонте, который прятался за выросшими домами, петлял обрывками между деревьев, начало постепенно светать. Свинцовые тучи загородили собой угасающие звезды и угрюмо высились над городом. Мирно спящих людей, в теплых пружинистых кроватях, ещё крепко продолжал держать в своих объятиях сон. Быть может, для кого-то это были тиски, а для других теплее и приятнее, чем окунуться в парное молоко. Везде струилась невидимым предрассветным туманом тишина.       Чонгук, потирая красные уставшие глаза, прервал линию вырисовавшейся буквы. Он не знал, как сформулировать то, что так и продолжало вертеться на кончике языка, но подходящие слова так и не приходили в голову. Запоздалый сон манил его мягкой, несправедливо забытой подушкой. У него не осталось сил даже перечитать то, что он писал столько часов. Казалось, что как минимум десяток листов должен быть исписан, а в итоге с силой потянуло на парочку. И только потому, что он добрую половину чиркал, зарисовывал так, что и намека не было на врезавшийся в бумагу текст или вообще вырывал листы, комкал и кидал их куда-то за плечо.       Урвать минуты беспокойного сна до звона будильника. Проснуться в ещё худшем состоянии. Добрести до ванной, заталкивая зубную щетку с мятной пастой в рот. Съесть приготовленный на скорую руку бутерброд, который на вид тянул на целых три и, запив холодным яблочным соком завтрак, держать путь в школу.       Отца, к счастью, он не застал. И вечные наставления, заканчивающиеся в духе «ты должен» или «не подведи меня», сегодня не застревали посередине горла вместе с правильной пищей для спортсменов и учащихся, готовящихся к выпускным экзаменам. Но также рядом не было и привычно сидящего за столом хёна, который из еды употреблял по утрам только до жуткого сладкий кофе с молоком. Для Чонгука началась пора одиноких пробуждений и пустых ужинов.       Увидеть влетающего растрепанного Тэхёна в его комнату, ощутить всем телом, как он запрыгивает на кровать, придавливая своего младшего брата всем весом, как он выдирает подушку из-под головы мирно спящего Чонгука и с размаху впечатывает её своему владельцу в затылок, чтобы тот, наконец, проснулся — повторится ли это вновь? Использовать Тэхёна вместо будильника — было одной из самых приятных вещей в этой жизни. Он специально отключал телефон и, даже если просыпался вовремя, всё равно продолжал упрямо лежать в кровати в ожидании появления ответственного хёна — запах геля для душа (ваниль, увлажняющий для кожи), бархатный голос над ухом, немного охрипший после сна — «просыпайся, Гуки, иначе я высыплю тебе за ворот футболки ведро льда» — заставлял покрываться всё тело мурашками и стискивать пальцами простынь до побелевших костяшек. Оставленные дорожки длинными тэхёновыми пальцами поверх пижамы в месте, где ткань прикрывала рёбра, а Чонгук тем временем прикрывал неловкость, сдерживающие преступные желания и стыдливость за возникающие мысли в голове смехом. Затем следовал ежедневный ритуал — он дрочил в душе, закрыв глаза и запрокинув голову, прокручивая перед глазами улыбку и смех хёна, перематывая минуты назад и включал на репит его голос, произносящий «Гуки», интерпретируя звучание своего ласкательного имени в протяжный пошлый стон, который Тэ в его фантазиях выталкивал из своего рта, гипнотизируя Чонгука затуманенным развратным взглядом. Обычно последнее вынуждало его кончать до вспышек в глазах, прикусывать губу, чтобы заглушить вырывающийся наружу стон и потом стоять под прохладным потоком воды лишние десять минут, приводя дыхание и мысли в норму.       Сейчас же он петляет улицами к воротам школы, представляя, как губ хёна касается теперь чужое имя. И от этого хочется кричать в полную мощь легких, а на деле — стиснутые до оскомины зубы, кровавые лунки от ногтей на ладонях и неудержимый порыв кого-нибудь растерзать.       Весь поток негативных мыслей разлетается прилетевшим в его голову рюкзаком.       — Да блять… — Чонгук потирает затылок, оборачивается и недовольно щурится на приближающегося к нему Чимина, глаза которого исчезли за пухлыми щеками.       — Папа меня по-другому называет.       — Охуевшим? — он задает себе вполне логичный вопрос не в первый раз: почему он никак не может хорошенько треснуть этой вкрай обнаглевшей эксцентричной сучке?       — Не нужно строить из себя жертву — рюкзак полупустой, — и в подтверждение своих слов он трясет им, держа в коротких пальцах лямку, перед глазами Чонгука.       — Интересно, а вот башка твоя тоже полупустая? — он пару раз стучит костяшками по темени друга, прислушиваясь к ожидаемому пустому звуку.       — Эй! Не порть мне укладку! — Чимин поправляет выкрашенные в теплый блонд волосы, убирая нависшую на глаза челку. — Ну, что скажешь? — слегка наклонив голову назад и убрав нависающую на глаза чёлку, он смотрит на Чонгука из-под полуопущенных ресниц.       — Выглядишь как мечта педофила.       — Спасибо за комплимент, конечно, но я ожидал услышать другое.       — Если ты решил меня таким образом совратить, то ты не в моём вкусе.       — Ой, да завали уже. Я про цвет волос. Про цвет! — он накручивает на палец короткую прядь волос, прикусив кончик розового языка, и выжидающе смотрит.       — Попробуй ядовито-зелёный. Думаю, тогда он точно обратит внимание, — Чонгук разворачивается и уходит.       — А я думал, что цвет идеально мне подходит, — Чимин догоняет друга и идет рядом, понурив голову.       — Ты выглядишь слишком нормально. Людей это отпугивает.       — Гуки, порой ты бываешь таким милым.       — Это был не комплимент, — Чонгук оттягивает щеку Чимина, заставляя того поморщится, — и прекрати уже улыбаться, у тебя глаза исчезают.       — Ай, отстань!       В мелких перебранках они доходят до школы, садятся за соседние парты и по привычке пропускают мимо ушей урок. Сегодня каждый из них погружен в свои мысли: Чонгук смотрит в надоевший пейзаж за окном и думает, как всегда, о Тэхёне — его мысли путаются, обрываются на середине, обволакивают разум вяжущей тоской, а проскальзывающие образы накладываются один на другой на фоне кроны дерева, листья которого начинают подрагивать от мелких падающих капель с неба, а Чимин подпирает щёку маленькой ладошкой и томно вздыхает на расписанные математическими формулами плакаты, обдумывая всё новые идеи и строя планы по захвату чужого сердца.       Тишина между ними заполняется только к обеду, когда Чимин, поперхнувшись молоком с клубничным привкусом, смотрит на вошедшего парня, по чьей вине его сердце не попадает в правильный такт уже не один месяц, а Чонгук рассматривает, посмеиваясь, враз сделавшимися круглыми глаза друга.       — Слюни подотри, иначе он подумает, что ты последнюю извилину переварил.       — Этот парень опять вокруг него вьется, — Пак сжимает руки в кулаки, в одной из которых пачка из-под молока неумолимо превращается в смятое подобие себя. — Вы только посмотрите, он ещё и улыбается ему, а когда на горизонте появляюсь я, так и поход в женский туалет становится милее, чем общество со мной.       В противоположном конце столовой сидит причина изменения поведения Чимина, а рядом с ним активно жестикулирует его одноклассник, заставляя его бледнолицую влюбленность с длинными тонкими пальцами кривить губы в улыбке.       — Твою мать! — от удара по поверхности стола мобильный телефон Чонгука валится на пол, а сидящие ученики вокруг оборачиваются, удивлённо приподнимая брови на разозленную выходку Чимина, но человек, которому был адресован гневный посыл, не обращает внимание.       — Помнится, недавно он был «высшим существом» и «горячей сексуальной эстетикой», — Чон рассматривает телефон на наличие повреждений и, не найдя таковых, продолжает: — Тебе надо сбавить обороты.       — Он нарывается, — он откидывается на металлическую спинку стула, вытягивает ноги и проводит ладонью с толикой усталости по волосам. — Как можно сбавить обороты, когда я даже не начал их наматывать?       — Держи себя в руках или мы будем вместе за ручку ходить к мозгоправу.       — Кстати, ты довольно-таки спокоен для человека, у которого всё нестабильно в жизни.       — Я, вообще-то, сижу напротив. Перестань пялиться на него.       — Да-да, я тебя слышу, — Пак вновь смотрит на Юнги, цепляя взглядом каждое сделанное им движение.       Чонгук смотрит на друга и отчетливо понимает, что в своём одиночестве, где он каждую ночь составляет компанию за чаепитием своей неразделенной любви, он теперь не один. И он сочувствует, потому что, кто как не он знает и понимает каково это, когда тебя не воспринимают и не принимают твои чувства.       — Я дрочил на твоего пса.       Чимин резко поворачивает голову, приоткрыв рот, и смотрит округленными глазами, которые будто стали ещё больше. От сказанного его мозг находится в ахуе и затормаживает реакцию. Перед тем, как сорваться на крик и громогласные оскорбления, подкрепленные богатым набором нецензурных выражений и эпитетов к ним, Чонгук его перебивает:       — Рад, что я снова в поле твоего зрения, — и, пока Чимин душевно отходит и пристально всматривается в своего одноклассника, нахмурив брови в неверии и борясь с сомнениями — «а способен ли?», — встает из-за стола, попутно вскидывая на плечо рюкзак. — Вставай, у нас впереди ещё урок.       — Может, прогуляем? — он сразу же разглаживает брови, опускает услышанное и смотрит с детским невинным лицом ребёнка, не забывая хлопать ресницами, вытянув губы.       — Согласен, — молниеносно отвечает Чонгук на озвученное вслух желание.

*****

      Они сидят на крыше школы и выкуривают одну сигарету на двоих. Над головами медленно проплывают тяжелые ртутные небеса, не выпуская из объятий жидкую ношу, лишь иногда случайно расплескивая её. Сквозь форменные штаны просачивается невысохшая влага с бетонного покрытия, а осенний ветер пробирается под рубашку, хлестая их спины. Только те ровным счётом не замечают этого и, в конце концов, просто растягиваются в полный рост на ледяном мокром полу, подложив под головы рюкзаки.       — Начнем сеанс, мсье? — Чимин пытается сделать колечко из выдыхаемого сигаретного дыма, неустанно пыхтя, как паровоз, сложив губы кружком, но на деле получается рваное облачко пара. — Вы в последние дни наполнены умиротворенностью или же это спровоцировано действием чудотворных препаратов? — он в шутовской форме принимает серьезный вид, представляя на месте сигареты трубку с тлеющим табаком внутри и закидывает ногу на ногу, лежа на спине.       — Я увяз в кислотной тоске и отрешенности, сэр.       — Тогда вам нужно изменить назначенные лекарства.       — А что насчет вас? — Чонгук забирает сигарету из плена маленьких пальцев и делает затяжку. — Ваше психическое состояние кажется неустойчивым.       — Это оттого, мсье, что один идиот возомнил о себе невесть что и решил, что вправе игнорировать меня.       — В таком случае вы нуждаетесь в терапии.       — В незамедлительной.       — Сегодня у тебя? — Чонгук смотрит на поверхность небосвода и ощущает, как на лицо падает пара холодных прозрачных капель.       — Естественно, иначе твоего отца приступ хватит при виде меня в своём доме.       Превратив последнюю сигарету в пепел, они встают и проходят по пустынным коридорам школы, в кабинетах которой заключены ученики, прямо к выходу. Сырая форма неприятно липнет к телу, а заставший их врасплох дождь насквозь пропитывает собой одежду, но благодаря ему, каждый забывается на пару минут, отвлекается от отупляющих мыслей, разъедающих защитную оболочку из рутинных, обыденных, но порой таких важных, вещей — захватывающая книга, сказанная шутка, доводящая до иступленного смеха, записи домашних заданий размером с фолиант, — что норовит слой за слоем залатать испещренные ядом раны и вернуть способность видеть что-то другое, помимо одного и того же образа. И если один ещё может оттолкнуться от илистого дна и вынырнуть наружу, пока запас кислорода в лёгких держится, то другой дышит рывками, глотая воздух и обжигает им внутренности лишь тогда, когда Тэхён вдохнёт рядом, выдернув его из чёрного омута на поверхность, чтобы тот час же бросить обратно с ещё большим грузом отчаяния, боли и тоски.       Стена ливня обрушивается с новой силой на них, таких разных, противоположных друг другу и одновременно с тем таких близких по духу друзей, когда укрытие из кирпичей и окон почти рядом. Закрыв входную дверь, Чимин отбрасывает мокрые волосы со лба и, прошествовав к лестнице, оставляя за собой следы погоды, кидает попутно рюкзак в глубину гостиной комнаты, особо не тревожась за траекторию полета и приземление. Чонгук следует за ним и ловит брошенное в лицо полотенце.       — Когда ты начнешь подавать людям вещи, а не швырять их? — беззлобно спрашивает он, вытирая от дождя лицо.       — Это был риторический вопрос? Тогда не отвечу. — Чимин выходит из своей комнаты в одних школьных брюках с полотенцем на перевес. — Как насчёт принять душ вместе? — он подмигивает Чону с плотоядной ухмылкой.       — У тебя пять минут, — и в ответ Чонгук опускает своё полотенце Паку на голову.       — Я ведь из благих побуждений: так экономичнее и быстрее.       — Вали, сказал.       — Какие мы друзья, если ни разу душ не принимали вместе.       Он продолжает бубнить себе под нос, надув губы, а Чонгук только возводит очи горе. Он ждёт, пока Чимин примет душ, терпя холодную прилипшую ткань к телу. Он не любит раздеваться при посторонних, даже если это близкий друг или его хён. Представить, что кто-то сможет увидеть шрамы, рассыпанные на груди, трицепсах, плечах и спине и ждать соответствующих вопросов или того хуже, терпеть молчание и жадно рассматривающий взгляд — было невыносимо. Чимин однажды увидел их, когда он по обыкновению задержался в раздевалке после физкультуры, решив взять себе его наушники. То, что он всегда уходил последним, Чимина не удивляло — он бросал мячи до последнего, забирал одежду с собой в душ, сидел на лавочке, перешнуровывая кроссовки десятки раз или просто заявлял, что не хочет лишний раз толпиться в помещении с голыми парнями. Он не задал ни одного вопроса, а только подал рубашку, упавшую с дверцы шкафчика. И Чонгук тогда испытал одновременно облегчение, досаду и жгучий стыд, что его друг ничего не спросил у него, хоть он и не смог бы дать ответ. В детстве он неоднократно задавал вопросы отцу, но тот лишь по привычке отмахивался, давая размытые объяснения, надеясь, что это удовлетворит любопытство сына.       Через час они сидят на полу, облокотившись о сидение дивана, и потягивают соджу. Оба пахнут одним и тем же шампунем, оба одеты в одну и ту же одежду. Правда, на Чонгуке, чей рост выше роста Чимина всего на пять сантиметров и плечи которого намного шире, одежда друга выглядит нелепо, из-за чего он смахивает на младшеклассника-переростка: свободные спортивные штаны обтягивают крепкие ноги, оголяя икры, а футболка открывает тонкую полоску живота и жмёт немного в плечах. Вниз по шее стекает упавшая с волос капля воды и щекочет кожу, но Чонгук лишь делает ещё один глоток и смотрит на плазменный экран телевизора напротив, где идёт очередная шаблонная дорама с предсказуемым сюжетом и концом. Звук на минимуме, потому что им обоим хочется просто сидеть рядом, не говоря ни слова. Но Чимина надолго не хватает. Чонгук слева от себя слышит характерное шмыганье носом.       — Ты опять?       — Да ты только посмотри, — Пак направляет ладонь на экран, кривя полные губы в негодовании, — почему он такой тупой и не замечает её?       — Не беспокойся, они все равно будут вместе.       — Не спойлери, блять! — маленькая ладошка бьет по накаченному бицепсу друга.       — С первой минуты ясно, чем кончится. И как ты только можешь смотреть эту хрень?       — Да что ты понимаешь, — и очередной всхлип на то, как один герой бросает другого под каноническим проливным дождём и печальная мелодия на фоне играет на нервах зрителях, призывая прочувствовать атмосферу, а самых чувствительных — таких, как Пак Чимин — проливать солёную жидкость и пачкать салфетки.       — И давно ты сидишь на этой игле потребительства? — Чонгук взбалтывает оставшееся соджу в бутылке, покачивая рукой из стороны в сторону.       — А что мне остается? Не могу же я просто взять и трахнуть его, или выбить из него всю неприязнь ко мне, — он запускает по привычке пальцы во влажные волосы, а затем морщится от неприятного ощущения и вытирает их о штаны Чонгука. Тот не проявляет никаких эмоций, потому что давно привык к такому проявлению любви от него.       — Тоже верно.       — Гук, мы с тобой, как две дамочки без кошек за тридцать. Осталось вынуть из холодильника ведро мороженного и начать толстеть.       — А у тебя есть? — он выгибает вопросительно бровь.       — Ты серьёзно?       — Так есть или нет?       — Лучше давай я стащу у старика виски, — Чимин поднимает своё отяжелевшее тело из-за алкоголя и, пошатываясь, бредет вон из комнаты.       — Ты убегаешь от ситуации вместо того, чтобы принять её. Так что захвати и мороженое, — Чонгук кричит вслед спотыкающемуся о ровный пол Чимину.       Вечер осушается до дна из бутылок любезно изъятых из бара и тает в фисташковых побегах на стенках ведерка из плотного картона. Мелодрамы сменяют друг друга, выделяясь лишь сменой обстановки и новыми лицами, но не оригинальностью. Голова спящего пьяного Чимина покоится на коленях Чонгука, взгляд которого прикован к слезным гримасам актёров, но сам он находится далеко за пределами комнаты. Его разум пролетает над крышами домов, над пустынными улицами, петляет в географической паутине высоток и натянутых телеграфных проводов, поднимается ввысь, теряется в облаках, выныривает из них, чтобы коснуться далёких огней зажженных фонарей, под которыми, возможно, проходит Тэхён. Он почти видит, как чужой ветер, пропитанный сыростью, сотканный из тумана и мелких осколков впитанного внутрь редкого появления солнца, треплет макушку хёна, всколыхнув густые волосы. Он представляет себе, как тот смотрит на заключенный в стекле свет, в котором он прячется, будто догадывается, что его младший брат следит за ним, как в детстве — идёт по пятам, думая, что старший не раскроет его местоположение, — и приподнимает уголки губ в улыбке. Чонгук закрывает глаза, опускает руку на плечо посапывающего Чимина и сам отдаётся во власть хмельного сна.       В такой позе они спят до утра, пока рёв чужого будильника — рок-металл включен на максимум, муза солиста была рождена в костре демонического крика — не разрывает барабанные перепонки, не убивает каждой взятой нотой перебродивший алкоголем мозг и не заставляет Чонгука измучено простонать хриплым голосом:       — Да блять…