Морской конёк

      Над горизонтом пылало зарево заката. Предвечерняя лихорадка, наполненная ожиданиями, блестела в глазах прохожих. Поздняя весна сохраняла сухость зимнего молчания и одновременно под шелест молодых листьев перетекала в лето.       Чонгук шел по аллее парка, срезая путь к новому дому. Фонари должны были вот-вот зажечься, напоминая своим видом, что пора подсчитывать итоги прожитого дня. Он обогнал шедшую впереди парочку и свернул на ступеньки, выйдя из зоны парка к небоскребам, стоящим в своей образцовой и безукоризненной форме и угрожающе нависая над маленькими людьми. Пройдя пару кварталов, он наконец-то после долгих часов репетиций в зале дошёл до высотного дома с видом на детскую площадку, начинающую стройку и на такие же дома вокруг. Лифт довез его на двенадцатый этаж. Спустя столько времени ему всё ещё было непривычно по утрам смотреть на пустое пространство из окна, а когда он опускал взгляд вниз, то чувствовал, что у него развивается страх высоты.       Открыв дверь, он зашел внутрь, с первых секунд понимая, что он здесь один. Небольшая гостиная купалась в красно-оранжевых оттенках, и с каждой минутой эта палитра темнела. Чонгук повесил куртку, разделся на ходу, бросая вещи куда попало и отправился в душ. Он сознательно проигнорировал входящие сообщения и голосовые — душ занимал его намного больше. Стоя под потоком воды, он прокручивал в памяти нынешний день, начиная с секунды, когда сонбэ их команды в пятничный вечер представил им свою девушку, из-за которой он опаздывал последний месяц на репетиции. Чонгук сразу её узнал. Бора, стоит отдать ей должное, скользнула по нему холодным взглядом, и на её лице не дрогнул ни один мускул в память о том, какое унижение он нанёс ей в прошлом. Именно по этой причине он сослался на неотложные дела и вернулся домой ещё до темноты. Со смятением в душе он предчувствовал, что ему однажды придётся столкнуться с ней ещё раз, и всё же надеялся, что этого не произойдёт.       Выйдя из душа, до него донеслись звуки из маленькой кухни рядом с гостиной. Идя по коридору, он с улыбкой заметил, что одежда, которую он успел разбросать по полу, исчезла.       — Я начинаю забывать о своём предназначении в мире, видя устроенный тобой бардак.       Тэхён доставал воду из холодильника, стоя к нему спиной. Его пиджак от рабочего костюма висел на спинке стула.       — Кто-то ведь должен упорядочить мой хаос, — он обнял его сзади, прижимаясь влажным торсом, и вдохнул его запах, смешавшийся с парфюмом, с улицей и шлейфом запахов других людей.       — Я не домохозяйка, — без тени обиды бросил он замечание.       — Как прошёл день? — Чонгук перевёл тему, зная, что Тэхён не раз напомнит ему о том, как нужно соблюдать порядок в доме и что он опять пропустит всё мимо ушей, лишь бы поддразнить его лишний раз.       — Как обычно. Отец звонил сегодня.       — Мне тоже, — Чонгук встал к окну позади небольшого обеденного стола. Он условился сам с собой не рассказывать ему о Бора.       — Что он хотел?       — Не знаю. Я не ответил.       С отцом Чонгук не общался с тех самых пор, как ушёл из дома. Это случилось через пару недель после отлета Чимина, так что ключи, вверенные ему на хранение, пришлось использовать. Разговор с отцом в тот вечер был напряженней, чем в кабинете. Он старался с ним не пересекаться и не ужинать, уходил к себе, а точнее — в комнату Тэхёна, избегая контакта, потому что знал — он не выдержит. Одно брошенное слово, перенаправленная нить разговора, и он может дать выход гневу, открыв все шлюзы.       Придерживаясь установленных мер, беды избежать не удалось. Отец сам открыл дверь, упомянув Тэхёна. Чонгук встретился с ним за те две недели всего пару раз, что выводило его из себя, поэтому, услышав его имя, он моментально сконцентрировался. Это была ещё одна попытка отца заставить его отказаться от хёна, образумиться и выбрать лучший путь. Сначала речь зашла о матери, затем перешла на врачей и больницы. Дальше Чонгук выносить не мог. Он сбросил на пол то, что отец приготовил для них, кричал на него через застилающую пелену ярости, пока удар в лицо не прекратил поток ненависти, облаченный в зазубренные слова, которых ничем нельзя было бы сгладить или заретушировать в будущем. Он долго смотрел в суровые чёрные глаза напротив, переполненные болью, разочарованием и осознанием, что смещенная стрелка в часах отмеряла последнюю секунду их некогда счастливой и относительно нормальной жизни. Чонгук не знал: видел ли отец сейчас его или он представлял собой копию матери, которой этот взгляд и предназначался. Он прошёл мимо него и взбежал по лестнице в комнату. Швыряя на кровать чемодан из недр шкафа Тэхёна, он скидывал туда всё, что попадало на глаза, и каждая брошенная вещь как бы упрочняла новый залитый фундамент на солнечную прогалину их прожитых лет в качестве счастливой семьи.       Сказать, что в течение пары месяцев их маленькая семья развалилась — ничего не сказать. Ён Хи всё узнала после возвращения из Японии от самого Тэхёна. Пережитый удар после смерти сестры ещё не зарубцевался на сердце, как пришлось принимать новый. Она ничего не могла ответить, да и что тут можно было сказать? Она не приняла их отношения, но и не отреклась полностью от сына, хотя от попыток переубедить и, так сказать, вернуть на правильный ориентир сына она не отказывалась. Отцу пришлось развестись с ней, чтобы уберечь семью от и не без того громких сплетен. Услышав об этом, Чонгук рассердился — отец пошел на поводу у большинства, теряя право на свое мнение и на своё счастье. Он придерживался определенных рамок, границы которых боялся потерять после встречи с его матерью. Чонгук был сердит и на себя. Он знал, что разрушит всё, но, как обычно бывает, не знал, что масштаб боли других будет таким обширным. С того дня он вдвойне не хотел встречаться ни с отцом, ни с Ён Хи, ни с кем бы то ни было ещё. Даже смерть его бабушки, её матери, не смогла сплотить их — он даже не пришел на похороны, чтобы избежать компании отца.       — Я перезвоню ему.       Чонгук слышал привычные щелчки из-под пальцев Тэхена, скользящих по экрану и настроение, трепыхающееся где-то внизу первого этажа, упало ещё ниже.       — Давай не сейчас, — скрывая раздраженность под ровным тоном, попросил он.       — Может, что-то важное.       — Если бы это было так, отец позвонил бы не один раз.       — Ты до сих пор злишься на него? — выдержав паузу, спросил Тэхён.       — Посмотрел бы я на тебя, если бы тебе сказали, что твое место в психушке и ты законченный неуравновешенный извращенец.       — Мне сказали, что я извращенец, идущий на поводу у придурковатого братца, ломая тем самым все устои нашей семьи и общества.       Тэхён подошел к нему и обнял сзади, как ранее сделал он сам. Подбородок старшего покоился на его плече, и Чонгук чувствовал необъятную нежность оттого, что дыхание хёна затрагивает его щеку, а руки собственнически обнимают его за талию.       Чернеющая синева неба придавливала собой слой розовой полосы горизонта. Несмотря на то, что Тэхён с ним, что это их убежище и кроме них здесь больше никого не было, Чонгук вплоть до этого дня продолжаел мысленно заклинать вечернее солнце задержаться подольше. Он знал, что слишком жадный. Его желание сбылось, но алчность дерет когтями его страх, тем самым укрепляя: ничто не может быть идеально и у идеальности нет времени. Он не зацикливался на этой мысли, не выражал её словами — она сама являлась ему в вечерних прогулках, поцелуях и растянутых ночах. В мелких деталях ширилась его паника, которую он никак не выдавал. Чем обыденнее пролетали часы, соединяясь в недели, тем чаще он ловил себя на заунывной мантре разрозненных предположений.       Слова отца и голос матери были всегда с ним. Одно являлось днём и звенело в ушах, другое — ночью, когда он смотрел до рассвета в окно или был вынужден сражаться с этим во сне. Ему удавалось переступить через это, он сумел найти способ вовремя закрыть дверь и сделать музыку из кричащей обыденности громче, и он держит стены, заделывая трещины, подбадривая себя, что он делает всё правильно.       Чонгук, игнорируя протесты Тэхёна о походе в душ, тянется к пуговицам на его рубашке.       — Какой смысл идти туда сейчас, если после секса мы пойдём туда вдвоём? — он задаёт этот вопрос не впервые, не нуждаясь, собственно, в ответе. Он любит его запах, смешанный с той жизнью, когда он не рядом, когда его взгляд и голос обращены на других. Он любит этот запах потому, что под конец любого дня, только он, Чонгук, является главным для Тэхёна, только его запах может резко контрастировать с его, разбавляясь в нем, стирая грань индивидуальности.       Тэхён запускает пальцы в его вьющиеся после душа волосы, одновременно целуя. После стольких ночей его вкус на губах воспринимается как в тот далёкий, истертый наложенными на него новыми событиями, момент. Язык Тэхёна проникает ему в рот и более подходящего применения ему не найти. Расстегнутая рубашка облегает кожу хёна, пока температура рук Чонгука не сравнивается с температурой тела Тэхёна. Он скользит ими по его груди, ощущая прохладу хлопковой простыни под собой, он гладит его бока, пробираясь к низу и затем снова поднимается вверх, чтобы избавиться от мешающего клочка одежды и оголить плечи, широкую спину, под бронзой которой перекатываются упругие мышцы. Он чувствует его желание, упирающееся ему в живот, он чувствует биение его сердца. И его ладони, нагретые теплом Тэхёна, меняя бесцельно свой курс, будто сливаются с его телом, ощущают под собой каждый вдох и выдох. Пока хён оставляет свой след, своё клеймо на его шее, проходясь губами от неё до яремной впадины и ниже ключиц, он, закрыв глаза, представляет себя и хёна одним целым, крепче и цельнее любой природной модификации, крепче любой ментальной связи.       Подол заката тонет в горизонте, оставляя за собой цвет мечты и послевкусие грусти. В предсмертный отблеск истончающегося ржавого луча он толкается бедрами и выпускает наружу стон, стискивая мягкие волосы Тэхёна в кулак. Обмякший член во рту Тэхёна снова подаёт признаки жизни, когда он ведёт дорожку по внутренней стороне бедра Чонгука вверх, задевая изученные участки, отличающиеся чувствительностью. Он добирается до сосков, проводит кончиком языка вокруг ореола одного из них, прежде чем погрузить вовнутрь. Отстранившись, он дует на него и вновь заключает во влажную временную темницу. Он проделывает то же самое и с другим. Чонгук дышит сбивчиво, и, зная, что хён будет до последнего тянуть с прелюдиями, постепенно тает, как его любимое мороженное под зенитным солнцем. Тэхён водит шелком губ по его венам на предплечьях, иногда высовывая кончик языка, чтобы проследить конец дорожки синего проводка, забирая с собой его жар, вкус, оставляя прохладную неудовлетворенность, усиливающуюся ворвавшимся в спешке и по ошибке лёгким ветром. Он знает, что путь закончится на губах. Он знает, что после этого придёт его черед проявлять инициативу.       Чонгук отстраняет его от себя, упирается коленями в мягкий матрас и берется за этот чёртов ремень, за эти никчемные пуговицы, на которых тратится непозволительно много драгоценного времени. Приспустив брюки с боксерами, он берет его член в руку. Сколько раз он касался его? Брал в рот? Он слышит сверху стоны, зарождающиеся под его языком и уходящие куда-то вглубь тела, вибрируя, преобразуясь и, наконец, затрагивая голосовые связки, чтобы превратиться в форму и дать себе жизнь. Пульсация под пальцами, на языке, короткий стон, заканчивающийся на конце больше вздохом, чем какой бы то ни было нотой. Он проглатывает часть, принадлежащую хёну — вязкую, терпкую, обладающую в прямом смысле составляющей самой его жизни, дающую обещание и возможность создать нечто исключительное, разрушительное по своей природе и, может быть, прекрасное, но он отбирает у него это, проглатывает и просит большего.       На щеках Тэхёна лёгкий румянец. Каждый раз, когда он старается забрать все до последней капли, Тэхёну становится неловко, даже немного стыдно. И не всегда понятно почему: то ли от вида младшего — в такой позиции ему кажется, что он видит грани личности брата, которые при обычном падении света невидимы, — то ли от того, что он пассивно вынуждает его это делать, а на самом деле Чонгуку это далеко не по душе.       Чонгук смешивает их вкус в поцелуе, стирая различия между ними. Будь на месте Тэхёна другой, его бы давно вырвало от одной перспективы сделать нечто подобное. Но с Тэхёном ему все мало. Какие бы извращения ни придумал человек, способы перейти черту и добиться резонанса не только тел, но и восприятия, взаимопревращения душ — он станет требовать большего.       Он слишком жаден, слишком требователен, слишком эгоистичен. Даже сейчас, когда Тэхён двигается в нём, задевая простату, заполняя его собой, смотрит только на него, он думает о том, что несправедливо отдавать его миру, отпускать в поток людей, стремящихся к бессмысленным целям и теряющих под конец самих себя, и волна отчаянного гнева захлестывает его, выливается в порыв болезненного поцелуя и наращивания темпа.       — Хён, хён, — он шепчет жаром ему на ухо, заключая в одно слово все раздраивающие его изнутри чувства.       Тэхён крепче обнимает его за липкую от пота талию и делает глубокие резкие толчки, вынуждая Чонгука кричать его имя громче, вонзать ногти в спину и вести красные полосы вдоль и поперёк. Он откидывает голову назад, обнимая его за плечи и кончает, не прикоснувшись к себе. Пара грубых толчков и Тэхён с рычанием вжимает его в кровать, оставляя себя внутри него. Чонгук расслабляет объятия, и руки свободно скользят на смятую простынь. Крупные бусины пота падают со лба на край подушки. Он чувствует тяжесть тела хёна, чувствует, как сперма медленно вытекает из него, и одновременно он находится где-то очень далеко, куда вездесущее время не может вторгнуться и накрыть все измерительной линейкой. В эти мгновения он — пустота, и он одно целое с Тэхёном. Он свободен и скован в его ловушке. Ему ничего больше не требуется и ему нужно всё.       Тэхён аккуратно выходит из него, оставляя за собой ещё большую неудовлетворенность и потребность заполнить его собой. Он проводит ладонью по волосам Тэхёна, который опаляет его плечо сбитым дыханием, смазано проводит губами по щеке и скрещивает лодыжки на его пояснице.       — Я хочу ещё, — еле слышно, словно боясь, что сверкающий мел восходящих звёзд или одинокий ветер, ищущий внимания, могут услышать его желание.       Тэхён улыбается ему в шею, предугадывая его слова, дальнейшие действия. И несмотря на это, он приподнимается, чтобы посмотреть в поздних сумерках в агатовые глаза, где плещется привычный для него голод, жажда и бутафорное послушание, за пеленой которых плещется огонёк, ждущий момента, чтобы кинуть искру и завладеть всем. Тэхён помнит с их первой ночи, что одним разом ограничиться они не смогут.       — Ты забыл волшебное слово, — с ухмылкой отвечает Тэхён.       — Может, давай ещё загадки начнём разгадывать? — Чонгук выгибает бровь и требовательно прижимает его к себе скрещенными лодыжками.       — А это было бы что-то новенькое, — он коротко смеётся и сдержанно целует его в губы, что в данной ситуации само по себе несуразно.       Тэхён берет его член в кольцо из пальцев, плавно ведя вверх-вниз, обхватывая головку и проводит большим пальцем по уретре. Чонгук в сдержанном нетерпении кусает нижнюю губу, шумно дышит, выбирая аритмичные интервалы для выдоха. Старший склоняется над ним, целует вздымающуюся грудь, поворачивает запястье и наращивает темп.       — Тэхен!       Чонгук закрывает глаза, предчувствуя накатывающую волну оргазма. Он облизывает губы, втягивая в себя щекочущий влажную нежную кожу воздух. Тёплая ладонь сжимает его член у основания, вынуждая его недовольно поморщиться и скреститься с лукавым взглядом Тэхёна, улыбающимся одним уголком рта, зная, что это выводит его из себя.       Чонгук притягивает его за шею и шепчет в самые губы:       — Я люблю тебя.       Долгий поцелуй, рука ложится поверх его, за окном сверкает темнота своим безличием.       Тэхён расширяет для него Вселенную с каждым знакомым прикосновением, что по своей значимости становится неотделимым от него. По мере того, как силы тают в пространстве, разделяя невидимую энергию, приводящую в движение этот мир, он ощущает с новым стоном, саднящим горло, как вот-вот достигнет чего-то, как его перенесет за кромку сознания, где нет больше никаких мыслей, потому что в них нет никакого резона. Они бесполезны, как и всё, что его окружает. Тэхён приподнимает его, прижимает к себе и входит снова и снова, пока он из последних сил держится за его плечи, трется концом своего члена о его живот, сидя на нём и бормочет нечто невразумительное куда-то в шею без цели, что его поймут и услышат. Хён целует его открытую шею, ключицы, оставляя на них горячее дыхание.       Чонгук подходит к краю, к некоему обещанию получить столь важное, содержимое краеугольного камня. Он вонзает ногти в лопатки Тэхёна, выгибает спину и кончает с удивленным хрипловатым криком. Пот, сперма растираются между их тел. Чонгук, уткнувшись лбом в его плечо, восполняет потери кислорода. С ним усталость, утоленный голод и пустота многогранного ничто, приходящая после отката волн оргазма.       — Хён, — он сцепляет пальцы в замок на его шее, чуть пониже, где заканчивается полоса роста волос.       Он не предполагает никакой связной мысли, вопроса или утверждения. Ему важно просто произнести это вслух, как подтверждение, что Тэхён с ним и старший понимает его без слов, проведя нежно губами по его виску и укрепляя объятия.       Спустя столько времени он до сих пор нуждается в проверке реальности, её подлинности. Уверенности, что ничего не закончится.       Тэхён относит его на руках в душ. Стоя под потоком воды, Чонгук видит под закрытыми веками разрозненные воспоминания, раздробленные на несимметричные с неправильной структурой геометрические формы. Его целуют без продолжения на секс, без намека на большее — с нежностью, бережно, словно за неимением чего-то большего, объемного, что можно было бы облечь в слова, у него осталось только одно, чтобы выразить то, что находится в сердцевине души — поцелуи. От губ, скользя к подбородку, целуя кончик носа и невесомо затрагивая глаза. Чонгук в его руках — статуя из сахара, теряющая свой контур не то от четких струн воды, не то от его тепла. Точеные пальцы касаются его скулы, шеи, чертят свои границы, пока он наполняется его присутствием рядом с собой, заряжает себя на последующие дневные часы, в которых они порознь.       Лежа в постели, Чонгук смотрит на его профиль. Тэхён заснул первым. Мышцы его лица разгладились, безмятежность обволокла его. Стойкость сна была столь нерушима, что Чонгук осязал её в глубоком дыхании и неподвижности его тела. Он лишил хёна ужина, выдвинув на первый план свою потребность в нём. Тэхён не станет жаловаться и упрекать его, вряд ли даже подумает о таком пустяке, как пропущенный ужин, но такие мелочи — Тэхён так бы это назвал — внедрятся ему в голову и будут постукивать там маленькими молоточками, только едва ли он прислушается к их шуму и обязуется в будущем не делать ничего подобного, не думать только о себе. Эти несущественности цветистыми камушками накапливались у его ног, за что он себя корил, но не мог вовремя спохватиться и сделать всё как надо, проявить в полной мере заботу, выделить своё участие, затмевая одну лишь ревность, которая и направляла его интерес к полной детализации жизни Тэхёна, и притупить неистовую жажду обладания. Он любит его. Он делает всё возможное, чтобы не возникло даже сомнения в его искренности. И порой переусердствует, что ведет к прямо противоположным выводам.       Его веки тяжелеют, он кладёт правую руку поперёк его груди и утыкается в обнаженное прохладное плечо. Он отдается незримому тихому хождению Ночи, отдавая ей все заботы и страхи, предчувствуя, что сегодня он не составит ей компанию, что никаких испещренных карикатурой ужаса ведений не предвидится. Сегодня у него с ней заключен мирный союз.       Он засыпает, найдя в себе смелость отбросить шквал мыслей в их бесконечном вихре на корке сознания, используя Тэхёна в качестве щита.       Утро наступает внезапно. Луч солнца щекочет ему глаза, как влюбленная девушка водит концом своего шарфа по лицу. Он жмурится, приоткрывает один глаз и видит, что Тэхёна рядом нет — мятая простынь, углубление, оставленное его головой в подушке, и едва заметный запах их общего геля для душа. Он прислушивается, но ничего не слышит.       Встав с кровати, пройдясь босиком по полу, он сворачивает в гостиную, где находит его сидящим перед низким столиком и листающим что-то в ноутбуке.       — Ты не разбудил меня, — не без тени неудовольствия хрипловатым голосом констатирует очевидное Чонгук.       — Ты слишком мило спал, — он смотрит на него через линзы очков и с улыбкой. — Завтракать будешь?       — Только если ты составишь мне компанию.       Тэхён готовит тосты и яичницу, пока он трудится над кофе. В первое утро в этой квартире он попытался удивить его, сделать приятное, и подошел к плите. Чимин бы вставил шуточки по типу "и как? плита от страха не задрожала? не овладела ли она человеческой речью только для того, чтобы позвать на помощь? я на её месте разинул бы духовой шкаф и сожрал бы тебя, а не ждал бы, пока на мне будут изувечивать продукты", но ему хватило сдержанной улыбки хёна и фразы, что он сможет обойтись одним кофе, пока нечто чернеющее на тарелке стояло посреди их уютного кухонного стола. Отныне, если на него вдруг ложилась ответственность за ужин, то он смело вверял эту миссию сотрудникам ресторанов и их доставке.       Его одаривают легким поцелуем, перекладывают обязанность за поиск усовершенствования сегодняшнего вечера и закрывают дверь. Он остается один. Его планы на выходной день также пусты и порожни, как и стремление их найти.       Ему пришло уведомление на телефон, что у него новое голосовое сообщение. Одно от отца — было странно слышать его голос после четырех с половиной лет молчания, — в котором сквозила ровным тоном просьба перезвонить ему, что явно было ему не по душе, другое — от хёна по команде, с которым он сблизился. Один и тот же фон в его почте и чатах резал глаза. Он знал многих, был любезен и воспитан, но частые отказы с его стороны от пятничной попойки, от походов всем коллективом куда-нибудь, где можно сплотиться сильнее и узнать друг друга получше, немота, которая давала ложное представление о нем — застенчивый, тихий, легко смущающийся и малоинтересный — отозвалась тем, что его по возможности не трогают и лишний раз не будят по утрам звонком. Чему он был бесконечно рад. Но всё же та часть его души, привыкшая к сумасброду, внезапным поворотам и вышколенная ожидать свою дозу социальной жизни со всем её содержимым была застигнута оглушительной онемелостью, да так, что на него навалилась тоска, невыразимая потребность избавиться от гуляющего ветра и приглушенного шума за окном, который источали незнакомые ему люди.       Тэхён вернётся к сумеркам. Они пойдут в привычный им ресторан или по пути к нему решат испробовать новое меню. Когда бледный лимонный свет зажжется на обочинах, они будут неспешно возвращаться домой, вести избитые разговоры о работе, о будущих перспективах и держаться за руки. Тэхён скажет что-то о том, что отец ждёт их на ужин. Он откажется, бросая тем самым его на передовую и уходя в тыл. Они вернутся домой и будут заниматься любовью, а затем придёт новый рассвет, новые ожидания, а привычные страхи, спаянные в нечто невразумительное, реющие над головой невидимой тенью, с каждым поворотом прямоугольного луча на полу станут испытывать основательность его жизни. И все, что от него требуется — это бороться. Бороться с семенами сомнений, ростки которых он упорно выкорчевывает и даёт волю всякой траве обыденности и мелочей застилать поверхность земли. Он наклоняет шест в противоположную сторону, стоит телу потерять равновесие, шаткий баланс, пока ступни ещё ощущают твердость троса под собой. Он смотрит на расстилающийся океан перед глазами, перестав оглядываться на стены и забыв, как они выглядят и есть ли вообще. Ему остаётся только смотреть, сидя на причале и погрузив ноги в воду по лодыжки. Если он нырнет с головой в жидкое зарево заката, попробует на вкус соль неба, то не сможет увидеть свой узкий, чернеющий посреди необъятного пространства, причал — единственное доказательство наличия земли и ясности всего. Он может на миг закрыть глаза, забыть об этом месте только по ночам с Тэхёном, когда тот двигается в нем, когда он сжимает его в своих руках и шепчет слова, дающие ему контроль, когда лежит рядом с закрытыми глазами, уплывающий в места, для него недоступные. Тогда он соприкасается с безмолвной поступью реальности и чувствует, что он есть, что он именно в той точке замысла Вселенной, для которой и предназначался.       А большего и не требуется.       Ватные комки облаков плывут по бездонной синеве неба куда-то за край мира. Он заваривает кофе, ставит чашку рядом с собой на широкий кухонный подоконник и, сидя на нём, смотрит на смутно выступающие вдалеке горы.

*****

      Первое, что он делает — вдыхает воздух полной грудью, словно один глоток кислорода сможет восполнить его отсутствие. Утробное урчание моторов, облака выхлопных газов и обрывки людской речи, сбивающиеся в одну звуковую дорожку с рваными пиками, отчего невозможно разобрать язык, выделить знакомые дифтонги и слоги, — всё это встречается в любом аэропорте мира. Где-то плотнее, многослойнее, где-то в меньшей степени, но, вернувшись в родные пенаты, любой штрих ему представляется чем-то особенным и важным.       Он дома.       Небо теряет краски, людей становится больше, и в этом потоке он ловит такси. Окно показывает, что город практически не изменился: его любимые кафе заменили вывески, парк остался прежним, кварталы, окружающие его дом, непоколебимой крепостью, возвышаются как и прежде.       Знакомая дверь перед глазами, соседский кот, лежащий на заборе и греющий в остатках солнца свою посеревшую шерсть, эхо возвращающихся школьников домой — сопряжение отдельных фрагментов облекает его теплой волной узнавания и возвращения. В гостиной не нашлось — как он не надеялся — прозрачных кружев паутины и наростов пыли на смирно стоящей мебели. Из-за этого сложилось впечатление, что он вышел куда-то ненадолго, а затем вернулся, и пару минут растянулись на четыре с половиной года. В холодильнике обнаружилась еда, за дверцами шкафчиков стояло всё необходимое и это странным образом раздражало. Словно приключения, полнившие альбомы его жизни, превратились в фальшивку, и вся работа, труд, потраченный на их извлечение, благополучно пошел коту под хвост. Если бы на месте дивана, посреди гостиной, разрослись сельвасы, а с лестницы свисали ползучие растения, прикрывающие собой некий организм, который успел в брошенных стенах эволюционировать, тогда подобная картина подтвердила бы смысл в его исчезновении. Засвидетельствовала его внутренний рост или, наоборот, упадок, поставила печать "одобрено" и дала бы разрешение остаться. А теперь он чувствует себя немного обманутым, поедая хлопья прямо из картонной упаковки.       Никто не знает, что он вернулся. Даже Чонгук. Он ощущает себя проказником, спрятавшимся за углом и ждущим, когда на случайного прохожего выльется ведро воды или что-нибудь похуже. Но его шутка заключается в том, чтобы огорошить своим появлением: стоять перед потерявшим речь другом и улыбаться до последнего жевательного зуба. Но перед этим ему нужно побыть одному, включить себя на подзарядку и принять мысль, что он вернулся.       Высотный дом с внутренним двориком задерживает его у входа. Залитые солнцем стены и окна вызывают головную боль. Он щурится через солнцезащитные очки, задрав голову, и молится, чтобы лифт работал. Перелёт ещё сказывается на его организме, а сигарета усугубляет сонно-тошнотворное состояние, хотя ночью он спал с завидной крепостью. Он бросает окурок в урну, поеживается в двух слоях рубашки и заходит в дом. Без пригласительного письма, без лаконичной строчки в чате "я за дверью", его персона врывается в сглаженный строй их распорядка и крушит все. По крайней мере, он полагался на этот эффект.       Пока палец жал кнопку звонка, глаза смотрели на глазурованную поверхность двери цвета темной древесины. С гулким чмоканием дверь отворилась, и на пороге появился взъерошенный Чонгук.       — Тебя в детстве не учили спрашивать "кто там?"? — он, предвкушающе ухмыляясь, сдвинул очки на кончик носа.       — Мать твою, — неверяще отозвался Чонгук. — Чимин, ты ли это?       — Я — Санта, пришедший забрать твои деньги и выслушать песенку про медвежонка.       Ничего не отвечая, Чонгук заключает его в крепкие долгие объятия, выражая тем самым бурю эмоций, которая символизировала то, что он привык не замечать, нечто, что практически не беспокоит тебя, но стоит этому явиться, как ты понимаешь, чего на самом деле был лишен — важного, цельного фрагмента в шаткой конструкции жизни. Важнее было то, что их чувства в данный момент налаживались на один спектр.       — Я ощущаю влагу на своём плече. Ещё немного и ты тут всё затопишь.       — Иди ты. Я не плачу, — ответил чуть надтреснувшим голосом Чонгук.       — Тогда, наверное, это твои слюни. От радости решил обглодать меня? Фу, Гуки, фу. Во мне столько дряни, что ты встанешь на задние лапки и начнёшь дефилировать.       — Нет, ты невыносим. Во сколько у тебя самолёт?       Он рассмеялся привычным звонким смехом. Объятия разомкнулись.       — Смотри-ка, кто-то и правда пустил слезу.       — На себя посмотри, — без тени обиды бросил он.       — Это последствия вольной жизни и редких свиданий с солнцем.       Он прошёл в его дом, пахнущий на него цитрусом, шоколадом и витающим ароматом поджаренного хлеба на завтрак. Чонгук скрылся в недрах незнакомых ему стен, пока он снимал тяжёлые ботинки на толстой подошве — новая слабость, от которой его рост увеличивался.       — Ты голоден? — донесся до него голос Чонгука вперемешку со звоном посуды и нарастающим шумом электрического чайника.       — А готовить будешь ты?       — Тогда я тебе кофе сварю.       Он прошлепал по плиточному полу на его голос и принялся рассматривать обстановку, останавливая свой взгляд на Чонгуке, который не знал, чем лучше занять руки. Он сел на подоконник, прижав ступни к стене, чтобы не соскользнуть и увидел рядом стоящую прямоугольную пепельницу.       — Снова начал?       Чонгук проследил за его взглядом.       — Да.       — Давно?       — Трудно сказать. Периодически возвращаюсь.       Пауза затянулась в виде клубящего пара из чайника и плеском воды в кружку. Слишком много вопросов толпились вне очереди в голове и разламывали всю систему, так что образовывалась прогалина и нечто похожее на церемонность происходящего, словно кто-то насильно запер тебя на единственно важном собеседовании.       — Ты в порядке? — он взял протянутую чашку двумя руками.       — Да.       Они оба знали, что скрывается за вопросом, как и знали то, что Чонгук врёт. Он отпил горячий напиток и поморщился.       — Надо же, он стал ещё отвратнее, чем до моего отъезда.       — Лучшее, что я могу предложить — вода из-под крана.       — Я скучал по тебе.       — Если бы ты не решил бастовать против технологий и не возомнил себя современным Крузо, мы бы могли спокойно говорить по видеосвязи, — он укорительно посмотрел на него поверх чашки.       — Прости, это было частью моей дороги к возвращению домой.       — И как ты жил? Где? Если тебя занесло в самые отдаленные места, как тебя не сожрали аборигены и дикие звери?       Он негромко рассмеялся. Времена своего странствия и необъяснимого стремления посредством отказа от шаблонной повседневности к чему-то более высокому, отличительному, предстали перед глазами в виде забавных историй. Период, когда он хотел выйти за рамки, рассмотреть кривизны существования, лишая себя удобств, изучая культуру и повадки чуждых ему людей, и восхождение на первую ступеньку познания наркотиков, закончился долгожданным восстановлением. Однажды он проснулся на тертой циновке, посмотрел на купол продырявленной неизвестно чем крыши и впервые подумал о том, что пора сесть на самолет.       — О, Гуки, у меня припасено для тебя масса занимательных историй, после которых ты будешь смотреть на меня, как на идола.       Чонгук в своей скептической манере изогнул бровь.       — Ты хочешь, чтобы я в третий раз головой ударился? Чим, боюсь, я буду тогда так на каждого смотреть, даже на пролетающую мимо пчелку.       — Ой, да завали.       Он пробыл у него дома до самого позднего вечера, сделав неожиданный сюрприз и Тэхёну, который был также рад его видеть, как и Чонгук. Их разговоры разбавлялись пивом, соджу и бесконечной вереницей сигарет с его стороны. Истории соскальзывали с его языка одна за другой: были те, от которых осталось одно — налет улыбки, были такие, что, если бы не абсурдный смех, заставили бы задуматься и подозрительно посмотреть на него и начать задавать вопросы, и были истории, чьё содержание он умалчивал и оставлял только для себя. Он нырнул в мир вседозволенности и вышел из него без пятнышка и царапины.       — А чем теперь будешь заниматься?       Они переместились в гостиную. В их круге стояли бутылки с алкоголем и корочки пиццы в виде полумесяца, которую оставил Чонгук. Он задумчиво посмотрел на мутную стеклянную гладь своей бутылки, будто там скрывался ответ на вопрос Тэхёна.       — Не знаю, хён. Я ведь не из тех, кто строит планы.       Он и до этого не имел серьезного занятия. Чего только не испробовал: и пытался проходить под жестким натиском отца стажировку в одной из компаний, где тот работал, и снимался в коротких роликах рекламы — зачастую даже не зная, о чем идет речь, — и был моделью для одного фотографа, который после своей выставки перестал отвечать на его звонки, и было время, когда от чистого безделья он захотел варить лапшу в этих крошечных забегаловках на углу, засучив рукава и стоя в объятиях пара. Он быстро заводил знакомства и был в местах, куда, будь у него жизнь офисного планктона, ход был бы ему заказан. Гул выхолощенной музыки, изобилие всего, поток людских лиц с одним и тем же выражением лица, что оно напрочь обезличивало их, с одной точкой зрения и взглядом — ему захотелось сбежать и попробовать другого. Пронзительного одиночества и плотного дыхания жизни.       — Скорее всего, навещу одного своего знакомого.       — И кого? — Чонгук посмотрел на него с нечитабельным лицом.       — Ох, Гуки, не ревнуй. Ты единственный, кто меня интересует.       — У меня и в мыслях не было, — он отпил из бутылки и кинул нахмуренный взгляд на Тэхёна, сдерживающего улыбку.       — Мы с ним в Японии пару раз пересекались. Он в звукозаписи работает. Может, я чем-нибудь и вдохновлюсь.       — Опять петь начнешь?       — Для этого мой голос изрядно прошит никотином.       Когда опустившийся мрак за окном не давал никаких представлений о том, какой сейчас час, он внутренне понял, что пора уходить. Он взял с Чонгука слово, что тот даст его похитить на целый день, обнял Тэхёна и спустился вниз. Воздух был наполнен густым цветочным ароматом, побуждающим идти дальше и дальше, освобождаясь от всех мыслей. Его походка, как бы он не старался идти по ровному шву тротуарной плитки, была свободной и расслабленной, полностью отражая то, что у него было внутри.       На следующее утро он, держа одной рукой зубную щетку во рту, листал в поисках давно позабытого номера в телефоне вереницу контактов. Стены родного дома одним видом подталкивали его к двери. Ему нужно было чем-то заполнить этот день, сделать значимым, пускай сегодня он всего лишь встретиться со старым знакомым.       Он нажал кнопку вызова и на третий протяжный гудок ему ответили.       — Привет, Джун! Угадай, кто в городе?       — Надеюсь, мафия, которая найдет и пристрелит тебя, — на том конце послышался сонный голос приятеля.       — Ты спишь, что ли?       — Уже нет. Чимин~а, ты в курсе, что сейчас половина пятого утра? Я подчеркиваю — утра. Даже птицы глаза ещё не открыли, — раздраженно отчитал его Джун.       — Ладно-ладно. Прости. Мне хочется поскорее с тобой встретиться. Ты как, согласен?       — Думаю, у меня нет выбора.       Он был первым посетителем в кофейне на углу улицы между его бывшей работой и крупным магазином детских игрушек. Парень за стойкой, зевая, полировал полотенцем столешницу, не обращая внимания на столь раннего посетителя. Сладкая пенка в его чашке постепенно оседала, открывая обзор на само содержание. Сегодня было пасмурно на улице, но не достаточно пасмурно, чтобы это как-нибудь сказалось на настроении, напротив, солнце бы всё испортило.       Он увидел, как на другой стороне улицы, нахмурившись и заворачиваясь в длинный темно-зеленый шарф от порыва ветра, шел Ванджун. По мере его приближения к кофейне, ему показалось, что Джун и был тем, кто нагнал тучи на небо. Звон колокольчика встряхнул от дремоты парня за стойкой, который спохватившись, поклонился новому посетителю. Вместе с Джуном в помещение залетел и холодный порыв ветра. Бросив на ходу "двойной эспрессо", он твердой походкой направился к нему, сидящему за дальним столиком у окна.       — Ты ведь не убьешь меня? Тут свидетель, — он полушутя выставил перед собой руки на манер каратиста.       — Конечно же, нет. Я подожду более удачного момента, — он сел, развязывая шарф слегка резкими движениями.       Мешки под его глазами говорили, что порция подзатыльников будет более чем уместна.       — Скажи, что ты рад меня видеть.       — Разумеется, рад. А мог бы быть просто счастлив ближе к девяти вечера, — Джун рассматривал маленький круглый столик, будто бы искал что-то, что можно было бы воткнуть в него, но, не считая кружки с латте, он был пуст.       — Я пропущу этот поток нытья и подожду на выходе законных обнимашек, — он пригубил кофе с ободка стеклянной кружки и лукаво ухмыльнулся.       Джун откинулся на спинку сидения, надев маску безразличия, за которой — он это знал — скрывалась радость.       — Ладно, рассказывай.       — А как же прелюдии?       — Оставим на потом.       — Как ты с такими предпочтениями живешь?       С Ванджуном он встретился через пару месяцев после своего отъезда в Японии и никак не мог предположить, что они станут хорошими друзьями. Тому удалось уговорить его работать с ним, и он исполнил две его песни, но на том всё и закончилось. То ли запал прошёл выталкивать из себя голос на любой лад, то ли смысл песен не затрагивал, то ли не было самого смысла в незамысловатых оборотах и пульсе музыки — он не задерживался в размышлениях и шёл дальше.       — Ясно, — Джун отпил кофе из своей чашки и расфокусированным взглядом посмотрел ему куда-то за плечо. — Значит, ты хочешь попробовать что-то новенькое.       Он потер ладонями ещё теплый стакан, чтобы скрыть нервозность.       — Необязательно. Просто нужен глоток чего-то свежего.       — Ну, учитывая твой багаж историй и опыт общения с теми, с кем я имею дело каждый день, можно что-то и придумать. В любом случае, есть много тех, кому нужна муза и модель.       — Ты золотце.       — Не думай, что это за просто так.       Он сделал скептическую гримасу и красноречиво посмотрел на него. Он знал, что максимум того, что попросит Джун, будет оплата трёх ужинов.       — Я позвоню тебе на днях, так что будь в форме.       — Ты работаешь до сих пор в старой студии?       — Да, но отвлекать себя не дам. Если, конечно, ты не захочешь работать со мной.       — Нет, с этим уже покончено, — он махнул рукой в сторону.       Они просидели в кофейне, по меньшей мере, два часа, за которые Джун так и не спросил его о Юне, тактично придерживаясь дистанции от щекотливой темы.       Первой его ошибкой в чистом листе жизни было согласие на предложение Юна вступить с ним в отношения. То, что они знали друг друга с детства, но, по сути, оставались незнакомцами, являлось хорошим подспорьем для развития отношений, которые имели все шансы стать крепкими в будущем. Но всегда имеется одно маленькое "но", чьим создателем являлся он. И не имело значения, кто был с ним рядом, насколько хорош был человек, насколько его внутренние качества совпадали с внешними — в конце концов, он уходил. Удивительно было, что Юн понял это раньше, чем началась полоса отчуждения с его стороны, неперерезаемая лента, за которой не открывались двери, потому что у них не было ручек и замочных скважин. В их небольшой квартирке Юн спокойным тоном предложил за ужином прекратить их несуразную игру, где каждый из них потерял способность попадать репликой в такт, и он, не удивившись, полный досадного облегчения, поддержал его идею. Всё, чего они добились, было исковерканное воспоминание о дружбе и горечь на языке, потому что один так и не смог полюбить достаточно сильно другого.       — Что-то в тебе изменилось, — Чонгук щурится сквозь дым его сигарет.       — Да ну? Ты наконец-то спустя неделю заметил мой новый цвет волос? — он машинально откидывает поворотом головы волосы назад. В данный момент он придерживается естественного оттенка Рапунцель.       — Нет, — он упирается ладонями в узкий подоконник балкона, — не знаю, как лучше объяснить.       — Мы долго не виделись. Это естественно.       Но он знал, что имел в виду Чонгук. Его порывистость в движениях ушла, жесты стали плавными, и он приобрел походку человека, которому нет абсолютно никакого дела до чьей-либо жизни. Можно ли было считать этап взросления завершенным — сказать трудно.       Вечера он коротает с Чонгуком, ведя его под первую попавшуюся яркую вывеску: бар, клуб, ресторан или торговый центр — неважно. Днём он заглатывает книги, статьи, всё, что имеет в своём содержании алфавит, и каждый час набивает желудок. Он заполняет часы действием, музыкой и чувствует гармоничность, так прекрасно витающее у него под кожей удовлетворение. Он наслаждается этим с большей усердностью, когда нечто в его мозгу начинает тревожно пищать, превращая свой писк в размытые образы.       Он идет по узким улочкам вверх, за пару кварталов от дороги, где его обычно поджидали проблемы и приветствия с асфальтом. Сейчас же он вспоминает свои школьные годы с сардонической ухмылкой. Дорога змеистым следом шла кверху, разветвляясь на мелкие ручейки. Несмотря на то, что здесь не было небоскребов, развлекательных центров и других конвейеров потребительства, тут тоже ходили люди — кто поодиночке, кто в компании, и чем выше он шёл, тем меньше ему встречались трезвые личности.       Пятница. Долгожданная развязная пятница. По обеим сторонам улицы были небольшие забегаловки, закусочные, круглосуточные магазинчики, и повсюду витал аромат жареного мяса, горячих бульонов и неуместный в этом интервале шлейф кофе. Он втянул носом прохладный пахучий воздух и поспорил сам с собой: если на следующей улице будет кофейня, он выпьет две чашки, не притронувшись взглядом к десертам, если закусочная — съест говядину и выпьет соджу.       Миновав перекресток, он остановился посреди улицы, погрузившись в разногласия с самим собой — маленькое уютное кафе слева и закусочная, из которой выходила пара посетителей, пропуская наружу аппетитные запахи. Он скользнул взглядом от вывески кафе на широкое квадратное окно и застыл на месте. В залитом теплым светом помещении сидел за круглым столиком Юнги, подпирая голову рукой и сосредоточенно всматриваясь в экран ноутбука. Кроме бариста посетителей видно не было. Когда эффект шока прошел, он заставил себя сойти с середины дороги. У него не было намерений стоять под высоким фонарем в скудном месте и пялиться на Юнги, как какой-нибудь сталкер. Не хватало капюшона, очков и загадочного выражения лица. Но, невзирая на взгляд со стороны, вынудить себя уйти он не смог. Прислонившись спиной к холодной поверхности фонаря, он смотрел на него, засунув замерзшие руки в карманы кремового пальто. Наблюдая за Юнги, он тем самым проверял себя, улавливая знакомые толчки сердца под ребрами. Горькая радость поселилась у него в груди, и тепло, расползающееся по внутренностям, отдавало острыми краями льда. Он с толикой безнадежности вздохнул, достал сигарету и провел фильтром по губам, растянутых в иронической улыбке.       Четыре года быть на разных континентах земли, бросить все ради того, чтобы совершить масштабный круг и вернуться к исходной точке. Юнги взъерошил волосы на затылке и принялся делать пометки в блокноте. Он запомнил его движение, прокрутил его у себя в голове несколько раз и пришёл к выводу, что давнишнюю эмоциональную трепку он принимает, как старого друга, что чувство, которое он ненавидел, пытался отторгнуть и в тот же час грелся им, окутывает его внутренней кашемировой стороной, касаясь мягкими ворсинками, когда зазубренная её наружность медленно осыпается. Если не суждено полностью избавиться от него, то придётся принять, дать ключи в бессрочное использование и научиться мириться со всеми подачами в его сторону.       Юнги, ни о чем не подозревая, продолжал работать, не притрагиваясь к объемной синей чашке рядом, а он, потушив окурок носком ботинка, повернул обратно.

******

      Остатки знойного летнего дня проскакивали в окно жарким ветром, вызывая подобие тошноты, как пить остывающую воду — сверху тонкий слой прохлады, а под ним гадливый вкус теплоты. Август выдался на редкость жарким. Чонгук устало зевнул и демонстративно потянулся. Недвусмысленный намёк Тэхёну, сидящему за ноутбуком на полу и превращающему цифры в графики, что пришло его время.       — Дай мне пять минут, — не отвлекаясь от работы, пробубнил Тэхён.       Чонгук растянулся на диване и смотрел через его плечо на "работу, не требующую отлагательств".       — У тебя весьма специфические вкусы, раз ты согласен отдавать себя этим колонкам и стопкам бумаги, которую надо превратить в ещё одни колонки.       Он запустил ему пальцы в волосы, опустил их к низу и стал играть прядями, накручивая их на палец и отпуская.       — Это позволит однажды насладиться долгожданным бесконечным отпуском.       — В санатории для пенсионеров.       — Я позабочусь о том, чтобы нам предоставили двухместный номер, мелкий засранец.       — Обожаю, когда ты используешь ругательства. Я начинаю заводиться, — со сдерживаемым смехом сказал Чонгук.       Тэхён снял очки, положил их на клавиатуру и откинул голову на край сидения дивана.       — Давай поменяемся ролями, — усталым тоном предложил Тэхён, протянув ноги под низким столиком.       — Вряд ли твоя офисная спина выдержит мои нагрузки.       — Да неужели? А в спальне я слышу другое, — на его губах появилась удовлетворенная улыбка, потому что покрасневшему Чонгуку нечем было контраргументировать.       — Не будь таким самоуверенным. Ещё пара-тройка лет и начнёшь походить на своего похрустывающего начальника.       Тэхён в отместку взял его за руку, продолжающую гладить его волосы, и легонько укусил.       — С тобой мне это не грозит.       В комнате повисла тишина. Чонгук, вернувшись к своему излюбленному занятию, убрал с его лба волосы и поцеловал. Тэхён продолжал сидеть с закрытыми глазами, наслаждаясь проводимыми манипуляциями с его волосами.       — Тебе больше не снятся кошмары?       Рука Чонгука замерла.       — Только не ври.       Он выдержал паузу, мечась между верным ответом.       — Нет.       Тэхён взял его за запястье.       — Я ведь попросил не лгать, Гуки.       — Я и не лгал. Последнюю неделю я сплю на зависть всем младенцам. Да и что ты собрался делать? Провести сеанс гипноза?       — Не злись, — он слегка сжал его пальцы, предчувствуя зарождающийся ураган, как и год назад.       — Я не злюсь, — Чонгук уткнулся носом в его макушку, стушевавшись от этой мягкой просьбы.       — Это нужно решить.       — Никаких больниц и врачей, — жёстко и категорично. — Ты помнишь прошлый раз.       — Тогда пообещай, что поможешь мне в решении тебе помочь.       — Снова потащишь меня к всезнающим мозгоправам? Будто от этого есть толк.       — Может, и потащу, — он поглаживает большим пальцем внутреннюю сторону ладони и переменно задевает костяшки. — Пора это отпустить.       Чонгук посмотрел на шелковистые медовые волосы, перевёл взгляд на столик и невольно вспомнил другой, на который когда-то давно падали с его рук горячие рисинки.       — Это труднее, чем ты думаешь.       — Тогда как на счёт того, чтобы начать говорить об этом? Со мной.       — Ты думаешь, что я сразу излечусь?       — Нет, но я думаю, что тебе станет легче.       Чонгук со стоном вздохнул, щекоча его шею своим дыханием, как человек, которому до зубного скрежета не хочется делать что-то определённое.       — Хён, и как у тебя только получается после стольких лет заставлять меня играть по своим правилам?       Тэхён протянул руку и взъерошил его волосы.

*****

      Душный вечер забрался ему под одежду, окатил его голову потом и пробрался под кожу. Приняв душ, надев самое непримечательное, что было в шкафу — длинная рубашка и просторные брюки (он бы рад выйти голым, да только пожилая тетушка по соседству не поймёт), он сел в спасительное такси с кондиционером. Через час ему придётся сидеть в качестве гостя на одном из радио. Ванджун отнесся к его просьбе с энтузиазмом и знакомил его со всеми подряд. Сегодня ему пригодился опыт прожитых лет вне родины и малый промежуток посещения им университета, где записанные две песни с его голосом имели не колоссальный успех, но привлекли достаточно внимания.       Перед входом в пятиэтажное здание его встретил Джун.       — Опаздываешь, — бросил он вместо приветствия, стряхивая пепел с сигареты на асфальт. И плевать, что в спину ему смотрела табличка с надписью "курить запрещено!"       Он привычно улыбнулся, отвергая любую критику в свой адрес. Джун бросил недокуренную сигарету. Его серьезное лицо одновременно и забавляло его, и удручало, хотя таким его друг ходил почти каждый день, и сбрасывать этот налет угрюмости помогал алкоголь, сглаженность в работе и здоровый сон. Они зашли в лифт, пахнущий освежителем воздуха с ароматом свежего хлопка.       — Я искал желание выжить в этом пекле. Оно закатилось под кровать.       — Помимо тебя там ещё кое-кто будет.       — Окей, — он поправил волосы. — Водички не найдётся?       — Ты ведь помнишь, что нужно говорить, а что — нет? — проигнорировав вопрос, спросил Джун. — Не увлекись там. И не матерись. Будь паинькой.       — Когда это у тебя были проблемы из-за меня?       Джун возвел очи горе, и ему вспомнился Чонгук, которому надо обязательно сегодня позвонить и выволочь на прогулку, где есть лёд и холодные напитки, позволяющие ненадолго стать какой-нибудь рептилией, приспосабливающейся к любым колебанием среды. Обстановка студии чем-то напоминала студию Джуна. Все студии чем-то да похожи: тоже оборудование, навесные микрофоны, колонки в углах, стекло, отделяющее другую комнату. Инхо — непосредственно тот, кто его и пригласил — встал с вертящегося кресла с улыбкой и протянул ему руку для пожатия. Помощник Инхо, ответственный за всё, что касается звука, кивнул им.       — Рад, что ты пришёл, — карие глаза за квадратными очками добродушно посмотрели на него.       Инхо с собранными в пучок волосами был ведущим этой маленькой станции. Гусиные лапки в уголках глаз выдавали в нем личность, не чурающуюся смеха.       Его провели в комнату за стеклом и, пока он осматривал кофейного цвета стены, продолговатый молочный стол с микрофонами и лежащие рядом наушники в ожидании второго гостя, Ванджун с Инхо вели нудный для него разговор.       — Итак, все в сборе! — Инхо, открыв дверь, хлопнул в ладоши. — Можем начинать.       Он отвернулся от висящей пластинки на стене с подписью и остолбенел. Идущий вслед за ним Юнги также замер на пороге, но, в отличие от его лица, по которому можно прочесть всё вдоль и поперёк, лицо Юнги оставалось непроницаемым. Только взгляд задержался на его лице дольше положенного. Ведущий занял место во главе стола, перелистывая листы с вопросами. Заметив странную атмосферу, он перевёл взгляд с одного на другого.       — Какие-то проблемы?       — Нет, — Юнги сел в кресло спиной к стеклу.       Проблема была, только никто, по-видимому, не знал о ней, иначе ни один из них сейчас не стоял бы напротив другого.       Никаких поклонов и приветствий. Дверь закрылась. Он, поколебавшись и не сказав ни слова, занял место напротив Юнги, одетого в привычные темные тона. Даже летом он не изменял своей привычки носить черные джинсы и черную футболку, рукава которой прикрывала расстегнутая рубашка в красную с черным клетку. Он не ждал ничего такого, но такое безосновательное отчуждение больно ударило под рёбра.       Вступительная краткая речь, измененный тенор Инхо, которым он чётко выговаривал слова и стремился с помощью интонаций добавить ноту выразительности всему, что говорил. Хрипловатый голос Юнги ворвался в его уши и пустил мелкую дорожку мурашек по позвоночнику. Из-за внезапности происходящего, неподготовленности, Инхо потребовалось привести его в чувство и заставить вспомнить, что он обязан помимо погружения в разобщенное состояние открывать рот и выталкивать связные предложения.       — Я благодарен, что вы оба выделили свое время на наше маленькое интервью, посвящённое исключительно музыке, в независимости жанра, возраста и поколений.       Он не знал, сколько прошло минут. Перед его глазами в потоке света от навесных ламп белели листы с вопросами, на которых он и не думал готовить ответы. Взгляд задевал руки, жестикулирующие, когда их владелец отвечал и смиренно замершие, когда следовал вопрос. Он невольно сосредоточился на указательном пальце правой руки, отбивающим ритм по костяшке указательного левой. Он знал, что стоит Юнги задуматься, как его пальцы потянуться к нижней губе.       Ему отчаянно захотелось сбежать.       — Чимин, что ты на это скажешь?       — На что? — он тряхнул головой, невольно покраснев, что его застали врасплох.       — Битва поколений. Ты, мне помнится, недавно вернулся из Японии. Как там относятся к новым тенденциям в музыке среди слоев разных возрастов?       Он улыбнулся, взял себя в руки и упрямо старался не смотреть на него.       — В Японии я был года два назад. Меня закидывало и в другие широты цивилизации, — он сменил позу, слегка откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу. — Не важно, в какой стране ты вырос и живешь, этот вопрос был и будет оставаться спорным, так как всему новому будет противопоставляться старое. Думаю, нужно просто идти за своим временем и принимать изменения.       — Хорошо сказано.        Инхо лавировал между темами, периодически обращаясь к нему. Он поднял голову и увидел, что Юнги также пытается вычеркнуть его из поля зрения. Он почувствовал необоснованную злость на него. Потому что у Юнги не было причин избегать его. Он вперился в него взглядом, дожидаясь возможности установить зрительный контакт, но ему пришлось отмерить несколько минут, чтобы это свершилось.       — Я знаю, что вы оба — продюсер и модель — когда-то работали вместе и записали две песни. Расскажите нашим слушателям поподробнее о вашем совместном опыте.       — Опыт, по сути, был для Чимина.       От звука своего имени и от того, в каком контексте оно было озвучено — с налетом пренебрежения, с тихим равнодушием, — он внутренне подобрался, готовясь к неминуемому словесному противостоянию.       — Что ты имеешь в виду? — спросил Инхо, не зная, что нужно было дальше идти по списку вопросов.       — Было нелегко работать с ним в паре, так как он не мог проникнуться до конца песней, и мне приходилось лепить из того, что было более-менее удовлетворительный результат.       Чимин изобразил презрительную усмешку и отвел на секунду взгляд, чтобы лишний раз не смотреть на него. От накатывающего возмущения, у него слова сплелись друг с другом в комки и застряли в горле, разбухая и готовясь вылиться в поток действий, за которые с большой вероятностью он жалеть не будет. Четыре года вдали от него стерлись, не оставляя и следа своего присутствия в его жизни.       — Что? Нелегко было со мной работать? Оттачиваешь свой хлипкий юмор? — он уперся локтем в стол и слегка придвинулся к микрофону, сверля его взглядом.       Юнги посмотрел на него холодно, слегка приподняв подбородок.       — Если бы я записал первые версии тех песен, то их можно было бы выключить на десятой секунде.       Чимин откинулся на спинку стула, скользнув по нему надменным взглядом снизу вверх, сжав губы. Ему было что сказать, но преобразовать это в цензурную форму оказалось невозможным.       — А сколько ты обычно тратишь на запись? — чувствуя накал воздуха, Инхо попытался сгладить ситуацию.       — Зависит от навыков и таланта исполнителя. Я ответственно подхожу к работе.       Он сжал под столом руку в кулак, зная, что этот летящий булыжник предназначался его голове.       — Кстати, об исполнителях. Слышал, что работа с Намджуном и присутствующим здесь Ванджуном не раз срывалась. С чем это связано?       — У нас разные взгляды на музыку.       Не удержавшийся смешок помимо воли выскочил изо рта.       — Что тебя насмешило, Чимин? — спросил Инхо.       — Что-то не очень тебе везет с людьми, у которых окончание в имени заканчивается на "Джун".       Кадык Юнги дернулся, он стиснул челюсти. Такая реакция ему нравилась.       — Зато тебе с очень многими свезло.       — Не стану отрицать.       Он протянул руку за стоявшей маленькой бутылочкой воды и сделал два больших глотка, не сводя глаз с Юнги. Что-то внутри начинало закипать, требуя выхода, и он ощущал по жару, охватывающим грудь и руки, по предвкушающей незаметной дрожи, что ещё немного, и он выйдет к чертовой матери за все рамки, условности и катись оно всё нахер.       Инхо прокашлялся и плавно перевел тему, затронув школьные годы.       — Юнги, ты со школьной скамьи начал интересоваться музыкой?       — Нет, ещё раньше, но в школе, особенно в старшей, я начал более плотно заниматься композиторством.       — А ты Чимин?       — Хоть мы и учились в одной школе, но страсти к музыке я так и не нашел.       — Вы учились вместе? — удивленно спросил Инхо.       — Да, к счастью, в разных классах, — подтвердил Юнги.       — То есть вы знали друг друга ещё до поступления в университет?       — О да, — вклинулся он, отставляя бутылку с водой, которая до сих пор был в его руке, — большего мудака мне не приходилось встречать.       Повисла долгая внушительная пауза, и он уловил краем глаза, как Джун за стеклом шлепнул ладонью себя по лбу. Инхо растерялся, приоткрыв рот, и безрезультатно посмотрел на листы перед собой, надеясь, что из них сейчас сформируется человечек и разгладит это недоразумение.       — Будто ты был принцессой.       — Это больше по твоей части.       — Что ты имеешь в виду? — понизил тон Юнги.       — Эм, ребят, напоминаю вам, что у нас прямой эфир.       — Прости, Инхо. Какой следующий вопрос? — Чимин демонстративно перевел внимание на ничего непонимающего ведущего, уходя от ответа.       — Нет уж скажи, что ты имел в виду или твоя привычка вечного побега и на простые вопросы перекинулась? — Юнги чуть подался вперед, изогнув бровь в ожидании.       Инхо смотрел то на него, то на Юнги, потеряв надежду вести программу по заданному курсу, пустив всё на самотек.       — Побега? Что за нелепость? — фыркнул он.       — Это тебе виднее.       — Не знаю, с чего ты это взял, но никакой такой привычки у меня нет, — привычный огонёк раздражения затронул его нервы.       — Спорить не стану. И останавливать тоже, если тебе вдруг захочется сбежать на край земли.       — Не ходи вокруг да около. Или ты растерял всю свою известную прямолинейность?       — Обычно люди за прошедшее время в чем-то меняются, но ты, смотрю, ничего нового не приобрел.       — А ты не избавился.       — Думаю, было ошибкой приглашать нас на одно интервью, — Юнги отодвинул от себя листы.       — И это я-то сливаюсь? Как ты справляешься с реалиями жизни, если не можешь вытерпеть жалкие сорок минут рядом со мной?       — Я могу, но только, когда ты рот не открываешь.       Вертящийся на языке колкий ответ он усилием воли подавил, так как знал, что это перейдёт даже его видящиеся смутно вдалеке рамки.       — Замечательным завершением спора будет проигрыш летнего хита, который побил все рекорды чартов! Да-да, дорогие слушатели, вы, наверное, уже догадались, о ком идет речь. Забудьте всё неприятное, что было днём и впустите внутрь немного радости!       Подняв руку, Инхо пощелкал в воздухе пальцами, давая сигнал своему помощнику опустить занавес из музыки на творившееся безобразие. Он снял наушники и шумно выдохнул, они последовали его примеру. Ещё до того, как Джун двинулся к двери, он уже знал, что тот скажет.       — Что нахрен происходит? Это что такое было, Чимин?       Он и не думал извиняться, по крайней мере, пока первым не сделает это Юнги, хотя запоздавший стыд грел ему уши. Юнги рассматривал свои руки.       — Джун, остынь, — сказал Инхо, — всё в порядке.       — Издеваешься?       — Извини, Инхо. Неловко получилось, — подал голос Мин.       — Нет. Всё, правда, нормально. Но вы, ребята, здорово меня удивили. У меня, конечно, появится волна слушателей, но почему меня никто не предупредил, что у вас двоих башню срывает?       — И правда. Юнги, не замечал за тобой раньше подобного.       — Это недосып. Нервы на пределе, — отмахиваясь от обращенных на него взглядов, Юнги поднялся, пожал руку Инхо, ещё раз извинился за испорченное интервью и, игнорируя его персону, попрощался.       Он проводил его взглядом, оставаясь на месте, и что-то глубоко внутри вспарывало в нем почву, пробираясь кверху. Злость исчезла, как пылинка под действием ветра, а на место пришло чувство, похожее на раскаяние, горечь и притупленную обиду. В голову внезапно пришла мысль, некое призрачное озарение с прилегающим к нему неверием.       — Я больше никуда тебя не возьму, — голос Джуна отвлек его от брода мыслей, в который он готов был зайти.       — Тысяча поклонов извинений. Я куплю тебе столько мяса, сколько ты захочешь, — он встал, поклонился Инхо, извиняясь за свою выходку, и направился к выходу, по пути задев угол стола.       — Ты куда это намылился? — возмущенно воскликнул друг.       — Я твой в любое время, но не сегодня, — он развернулся и на ходу послал ему воздушный поцелуй.       Оставив длинный коридор позади, надавливая кнопку лифта до упора, он мысленно просил небеса, чтобы Юнги был ещё внизу. Выйдя в холл, он увидел через стеклянные двери знакомый силуэт, на который падал отблеск фонарей и здешний свет лампочек. Задержавшись перед дверью с продолговатой металлической ручкой, он посмотрел ему в спину, решаясь на последний шанс. Юнги высунул ключ, навел его на стоящую перед входом чёрную машину, которая отозвалась набором кратких импульсивных звуков, тем самым давая ему внутренний толчок.       Он вышел, встал рядом с ним на расстоянии одной руки и напустил на себя безразличный вид. Сигарет при нем не было.       — Ты вообще не изменился, — кинул Чимин ему замечание.       — Советую посетить врача. У тебя там целая рощица деревьев в глазах.       — Я позволю тебе извиниться и угостить меня кофе, — пропустив подкол мимо ушей, он невозмутимо прошёл мимо к его машине и открыл дверцу переднего сидения.       — Ты охренел? — Юнги стоял озадаченный, держа сигарету у рта.       Он повернулся к нему, упираясь ребром ладони в металл.       — Ну, если ты так настаиваешь, то я, так и быть, закажу и десерт, — сказав это, он сел в салон и закрыл дверь.       Юнги сделал глубокую затяжку, бросил окурок на асфальт и протер его носком кеда. Он знал, что Юнги не вышвырнет его из машины. Они оба это знали.       Хлопнув дверцей, он сел, включил зажигание и сжал руль. Юнги не смотрел на него, игнорируя его прямой взгляд. Машина тронулась и въехала в поток себе подобных. За весь вечер он принял единственно верное решение — молчать. И тишина, взволнованная урчанием двигателя, была самым насыщенным и содержательным разговором между ними.       Юнги остановился у первого попавшегося кафе, название которого он ему сказал. Небольшое светлое помещение порадовало его глаз ещё больше, будь это день. Когда им принесли заказ — латте и двойной американо — они так и продолжали молчать, сидя напротив друг друга и иногда задевая ногой обувь другого. Непримечательная музыка лилась из невидимых колонок под потолком. Он ничего не хотел говорить. Любое слово могло разрушить мирную обстановку, но также могло утвердить и её подлинность.       Юнги, сидя вполоборота и закинув ногу на ногу, поднес к губам ободок чашки с остывшим кофе.       — Домой дойдешь сам.       — Ты сама любезность, — потягивая через трубочку свой заказ, отозвался он.       Этими двумя репликами они и ограничились. Казалось, что на следующий день они обязательно встретятся в стенах университета — настолько время изменений обошло их стороной, и всё же метаморфозы случились, были здесь, незримо служили доказательством того, что тикающие в каждом из людей часы, свершают и в них сдвиг стрелок точно по неписаному расписанию. Но чтобы увидеть, сколько оборотов уже случилось, одного вечера недостаточно.       Именно поэтому, когда за Юнги закрылась дверь и прозвенел подвесной колокольчик, он легко отпустил его, оставшись практически в пустом кафе наедине с порожним стаканом. За час абсолютной тишины он увидел больше, чем если бы они говорили без умолку.

*****

      Он сонно посмотрел на колышущиеся шторы открытого окна. Вставать не хотелось, особенно, когда он впервые за неделю так долго и сладко спал. Сегодня ему никуда не нужно. Чонгук лениво потянулся и посмотрел на левую сторону кровати. Тэхёна не было. Он почувствовал виноватое облегчение. Он сел и протер глаза, прогоняя вялые остатки сна. Дотронувшись до пола босыми пятками, он уперся ладонями в смятую простынь и закрыл глаза, сосредоточившись на всех откликах своего тела на посылаемый им мысленно импульс.       Проверка. Раз-два. Тихо.       Удовлетворительно кивнув, Чонгук направился в ванную.       Небо за окном было беспокойным. Лето кончилось, но подрагивающие от неуловимых глазу капель воды зеленые листья об этом не знали, и гордо демонстрировали сочность своих тел, которые начнут постепенно ссыхаться и падать наземь. Бесформенные тяжелые облака беспокойно двигались, сплетаясь в одно полотно. И иногда в прорехе их строя проглядывал кусочек бледно-синего неба. Он смотрел из окна кухни на мрачный вид, держа обеими руками горячую чашку с чаем. Он не отвлекся от созерцания творящейся смуты, даже, когда с массивным щелчком захлопнулась входная дверь.       Тэхён подошел к нему, обвил талию руками и тихо проговорил ему в затылок:       — С Днем рождения, Гуки.       И ему захотелось исчезнуть.

*****

      То, что он делал, иначе как идиотизмом назвать было нельзя. Он сам себе противоречил, шёл против разумных доводов, шёл в начало, прямо к оврагу поджидающих сожалений. Расскажи он Чонгуку, и тот немедленно покрутит пальцем у виска.       Он выпытал у нахмуренного Джуна, где находится студия Юнги, и с интервалом в два-три дня отправлял по его адресу курьера с двумя стаканчиками двойного американо. Впечатление от этого могло сложиться двоякое: с одной стороны он проявлял внимание, с другой — такая доза кофеина положительно сказаться на организме не могла. Первый раз он прикрепил записку с надписью "ты совершенно не умеешь извиняться", а дальше пошли стикеры с нелепыми рисунками нахмуренных котов и лягушек в окружении бабочек, цветочков и улыбающихся тучек. Он хотел увидеть его выражение лица, но вместе с тем боялся, что творение его рук просто-напросто сжимают в руке и кидают в урну. Он не спрашивал об этом при встрече, и Юнги ничего не говорил о его потугах в рисовании.       Юнги не был инициатором. Это он, подавшись внутреннему сумбурному натиску, первым организовывал их встречи: находился в определенной точке, ожидая, когда прямая Юнги пересечет её. И, что было само по себе непонятно и иррационально, его не отталкивали.       Он стоял у стены бетонного забора перед фасадом высотного дома один или два раза в неделю, где Юнги арендовал себе помещение для работы. Вдали от центра, ближе к разжиженным улицам, где многочисленность людского потока иссякала до реденькой струи. Даже дорога была настолько узкой, что машина могла проехать только в одну сторону. Сигареты одна за другой отмеряли отрезок его караула. Он не знал, когда Юнги выйдет, потому что у него не было конкретного графика — свет в прямоугольных окнах не гас до поздних сумерек, порой лампочки не напоминали о себе до следующего дня, а иногда и вовсе являли собой оставшихся стойких солдатиков среди темноты, распыляя под собой энергию до самого утра. Когда Юнги оставлял за собой достижения или провалы минувшего дня, то сталкивался с ним, привалившимся спиной к холодной поверхности и стряхивающего пепел себе под ноги. Он смотрел на Юнги проницательным ничего не требующим взглядом.       — Как успехи? — только и спрашивал он.       Юнги ничего не отвечал, лишь неопределённо хмыкал и снимал блокировку с машины, не имея ничего против, когда он отталкивался от согретой им опоры и подходил к нему. Он разрешал ему усаживаться на переднее сидение и озвучивал короткий приказ тоном, не терпящим возражений, но сохраняя некую мягкость:       — Пристегнись.       Он выбирал кафе, Юнги — оплачивал заказ. Они практически не смотрели друг на друга, сосредоточившись на внутренней обстановке или на том, что происходило за стеклом, в безбрежном мире. Им нужны были эти встречи и, если бы им пришлось объясняться, то вряд ли кто-нибудь из них дал конструктивный и внятный ответ. Он решил захлопнуть ловушку, положив на сердцевину голову и готовый в любую секунду привести в действие сторожок, чтобы покончить со всем в одну секунду. Он обходил её стороной, приближался максимально близко и убегал в узкую расселину между горами, но, стоило ему обернуться, как она отрезала ему путь не только назад, но и вперед, в неизведанное и потому прекрасное будущее, оплетая щиколотку и волочась по заскорузлой вытоптанной земле за бесконечный горизонт.       Его намерения были ему ясны, но, что касается Юнги, то по его бездействию, деланному спокойствию, чья фальшь проскальзывала в его привычке смотреть на раскрытые ладони, прежде чем сжать их и отвести взгляд — он увидел, что тот сам не вполне разобрался с хитросплетенным потоком мыслей и вынужден в решении этой головоломки проводить с ним как можно больше времени. Он мог ошибаться, но упорство Юнги держать слова при себе и лишний раз не разбрасывать на него ценный запас подтверждало его догадки. И ему в голову пришла замечательная по меркам зыбкого жизненного момента идея — использовать данное время. К чему-то они должны были прийти. Он не желал думать о содержимом финала. Он хотел сконцентрироваться на длинных пальцах, поглаживающих горячую поверхность чашки, на языке, который облизывал след кофе на нижней губе, и глазах, избегавших длительного зрительного контакта с ним, опускающие взгляд на его подбородок, расстегнутую верхнюю пуговицу рубашки, и в спешке выделяя что-нибудь незначительное на перекрестке в тусклом сумраке.       Понемногу, едва ли заметно, под действием внешних факторов некие незримые силы привели к образованию трещины во льду. Он, не выдержав столь длительного молчания, стремящийся услышать его голос, ненавязчиво выдавал знания, которые он почерпнул, будучи в поисках неизвестности. Обычно после озвучивания некой очевидности, которая вызывала у обыкновенного туриста озадаченность либо восторг, либо отвращение, но была для здешних обывателей общеизвестным элементом, на который никто не обращал внимания, он сам задавал вопрос, разбирая, почему и как, и ждал, когда Юнги подхватит и у них сложится незамысловатая беседа.       — У гавайцев является плохой приметой брать на борт корабля банан. Почему именно банан? — в размышлениях он уставился на глянцевую поверхность столика, положив подбородок на скрещеенные пальцы рук.       — Возможно потому, что бананы скоропортящийся продукт, и они могут выделять токсины и привлекать паразитов.       — Паразитов? Посреди океана?       — В океане полно всяких насекомых, — Юнги перемешал сахар в кофе ложечкой и положил её на блюдце.       — Допустим. Но если речь идет об одном банане?       — Это уже другой вопрос.       Иногда он рассказывал что-нибудь из того, что ему повествовал у полыхающего ночного костра перед шумящими волнами один из жителей, предложивший от чистого сердца познакомить его с местом временного пристанища.       — Один из Гавайских островов был назван в честь полубога, который создал гигантский рыболовный крючок из челюсти своей умершей бабушки. И благодаря почившей родственнице он смог порыбачить и вытащить этим крючком острова из моря. И как ему пришла в голову мысль взять челюсть своей бабушки и делать из неё орудие для отлова? Почему именно челюсть? Почему челюсть бабушки?       — Может, по их легендам у него и была только она. А когда её не стало, этому полубогу пришлось самому о себе заботиться и ничего лучшего он просто не смог придумать.       — Но это не повод брать челюсть и идти рыбачить. Как же они до изобретения рыболовного крючка жили? И что это была за бабушка, что, используя только челюсть, он смог достать из воды километры земной суши?       — Ты спросил того, кто тебе пересказал это?       — Да, но он тоже не знал ответ.       И, неспешно коротая вечера, приносившие бесцеремонность и чёрствость усиливающейся осени, они огибали отвлекающими маневрами траекторию, ведущую к ключевой теме. К заглавной причине, почему они здесь.       Так могло тянуться вечность. Он просыпался, работал музой для других, впитывал мир и шёл на встречу с Юнги. Соблюдал обязательное утреннее правило: десяток сообщений Чонгуку, который, к его отчаянию, решил последний месяц тоже примерить на себя наряд молчуна. Доставка еды на дом и сигарета перед сном. Он начал всерьёз подумывать, чтобы завести маленькую собачку, как у тех дамочек с пышными прическами и миниатюрными сумочками.       Остаток осени привел его к приступу уныния, и в один из дней он перечеркнул все слагаемые, заштриховал корни, дроби и уничтожил полностью весь алгоритм задачи, предложив оригинальное, в чем-то эксцентричное решение.       Листья подрагивали от робких, словно извиняющихся капель дождя. Кожаные ботинки расплескивали под собой успевшие собраться в лужи падающие водяные кляксы. Волглый воздух пропитал собой его волосы и увлажнил одежду, сделав её тяжелей. Он повел плечами, укрытыми коричневым кашемировым пальто, и посмотрел вверх, в знакомые окна. Пока он делал про себя ставки, лифт довез его на указанный этаж. Количество шагов к его двери не изменилось. Ладонь в нерешительности скользила по гладкой стене рядом с кнопкой звонка. Он свесил голову, смотря себе под ноги и взвешивая последствия своей выходки, да только подходящих разновесов не было. Он коснулся указательным пальцем выпуклости в стене, что повлекло за собой незамедлительный отклик в недрах квартиры. Четыре коротких нажима и замок щелкает по ту сторону, приоткрывая дверь. На пороге стоит Юнги, в очках без оправы, взъерошенный, в растянутой футболке и рваных джинсах.       — Привет, — отзывается он, пряча руки в карманы пальто, одновременно оживленный тем, что никто другой не занял этот адрес, и растерянный, так как с досадой предчувствует, что необходимо держать оборону. С его намокших волос, некогда сооруженных в идеальную укладку, стекала вода и падала на плечи, скатывалась по линии скулы к подбородку. Он выглядел, как щенок, потерявший свою миловидность, но зато вкусивший плоды уличной жизни.       Юнги смотрит на него не мигая несколько секунд, словно сомневаясь, что он из плоти и крови.       — Я работаю, — твёрдо, безапелляционно.       Он косится на его пальцы, сжимающие ручку двери.       — Поздновато для работы.       — Поздновато для гостей.       Юнги не отводит взгляд, готовый захлопнуть перед ним вход в его несокрушимую обитель, но если бы он хотел так вернуться к своей возлюбленной работе, то не продолжал бы сжимать своими пальцами эту ручку и стоять босиком, впуская холод внутрь. Между ними повисло нечто, предвосхищающее слова и поздний вечер, некая частица эфира, готовая заполниться их неуверенностью, нервной сдержанностью и принять либо избыток жара, который размажет её эманацией в воздухе, либо стылый конец, завершенность в грубом щелчке замка.       — За негостеприимность в Древней Греции голов лишали.       — Очень им сочувствую.       — Мне холодно.       Он посмотрел ему в глаза без тени улыбки, выразительно, передавая таким образом, что за непримечательной фразой "мне холодно" скрывается другой контекст, другие чувства и просто так он не уйдёт. Не сейчас.       Юнги шире отворяет дверь, продолжая стоять в проходе. Он сделал шаг вперёд. Лёгкое замешательство, отсутствие слов и падение капли за шиворот чёрной рубашки — было тем, что укрепило его уверенность разделаться с дилеммой, несмотря на неотъемлемые условия, примыкающие к ней, которых он старательно не замечал. Чимин взял его лицо в руки и поцеловал. С нежностью, острой необходимостью почувствовать его губы. Он медленно отстранился, задерживая вдох, отпуская из плена шелковистую розовато-красную кожу. Юнги не дал ему этого сделать. Он привлёк его за расстегнутые полы пальто и ответил не с меньшей потребностью. Именно потребностью. Страсть — нечто второстепенное и быстровыдыхающееся, не имеющее шанса обратиться в скрепляющийся материал без дополнительных ингредиентов.       Дверь закрылась, окончательно утверждая отсутствие каких-либо отговорок и поворота назад. Спотыкаясь об обувь, сталкиваясь со стеной и прижимая к ней Юнги, он будто испытывал дежавю, только теперь действительность была острей, весомей и куда более сводящей с ума, чем в прошлый раз.       Верхняя одежда падает куда-то в темный угол коридора, он забирается ещё не до конца согретыми руками ему под футболку, вызывая у него дрожь. Он похудел, думает Чимин. Достаточно сильно, чтобы начать волноваться. Своды рёбер, резко выделялись под натянутой бледной кожей. Его подушечки пальцев, прокладывая дорогу вверх, чувствуют каждую выступающую косточку и борозду между ними. Юнги помог ему снять отсыревшую рубашку, он с трудом стащил ботинки с ног, ухитряясь при этом отвечать на его жадность, скользя языком ему в рот, встречаясь с ним, соперничая за главенство в их дуэте. Юнги делает шаги назад, коротко и упруго целуя, задерживаясь на его пухлой нижней губе. Он отметил, что, по-видимому, стены этой квартиры не знают о предназначении лампочек, поскольку источником света служило яркое, какое-то фантастическое пятно, исходившее от раскрытого ноутбука на низком столике.       Он почувствовал руки Юнги на поясе его джинс, их усердие справиться с пряжкой. Если бы кто-нибудь сказал, что Мин Юнги однажды по собственной воле будет расстегивать ему ширинку, он бы ни за что не поверил, пусть это и было его первейшей мечтой. Чимин прижимает его к себе за обнаженную талию, дотрагивается до выпирающих лопаток, таких четких, что выразительнее их проступают только пуговицы позвонков, уносящиеся гибким строем к крестцу. Диван, как и лампочки, не удостаивается своего назначения, будучи променянным на сменившийся ковер. Стянув с него остатки одежды, он с болезненным удовлетворением выделил, что его ноги, хоть и отдали определенную массу к общему объёму потери веса, но продолжали белеть в сумраке контуром упругих мышц, сохраняющих силу и обрамленных в тонкую прозрачную кожу.       Он навис над ним, приводящим дыхание в норму и смотрящим на него блестящим взглядом. Струи дождя на плачущем стекле окна отражались бегущими змейками на полу, на его руках и лице. Медленно наклонившись, не теряя зрительную связь, он поцеловал его впалый живот, затем отстранился и пометил место повыше и таким образом продвигался выше, затрагивая торчащие в возбуждении соски, к яремной впадине, к изящным выпирающим ключицам, к тонкой шее, заканчивая свой путь на губах.       Он растягивал эту прелюдию, мучая его, и, когда его пальцы дотронулись до его члена, сделали всего пару движений, Юнги кончил. Обильно и с коротким стоном, толкаясь бедрами ему в руку и прикусив свои же пальцы. Он усмехнулся.       — Полагаю, смазки у тебя нет? — он сидел между его разведенных ног.       — Нет, — слегка хрипло, с ещё присутствующим в горле стоном.       — Ты хранил мне верность? — он провел пальцем по обмякшему члену.       — Просто сделай уже это, — Юнги отвел взгляд на размытую ночь, где в непоколебимых побегах мерцали огоньки в соседних домах.       — Сделать что? — с деланным непониманием спросил он.       Юнги сердито посмотрел на него со смесью неотошедшего оргазма и налетом некоего смущения.       — Трахни меня.       — Даже не знаю, — в наигранном раздумье ответил он, держа подбородок двумя пальцами. — Что-то захотелось пойти на попятную.       — Чего ты добиваешься? — Юнги привстал на локтях.       Он не готовил эту реплику, поэтому прозвучавший вопрос выбил одну из опор его решимости, с падением которой он понял, что хочет чересчур много и в лаконичный ответ уместить всё не выйдет.       — Поцелуй меня, — щадящая просьба для них обоих.       Его внимательно рассматривают в поисках подвоха и когда такового не находят, рука приближается к нему и, чуть надавливая на шею, привлекает к губам. Он упирается ладонями в ворс ковра, не отвечая ему, не закрывая век, чтобы не упустить ни одной детали: его лицо близко, разукрашенное тонкими теневыми прядями воды, излучает спокойствие и одновременно — в нажиме губ, требовательном языке — сдерживает настойчивость, желание, под тонким слоем маски. Он перемещает руки на его спину, клонит его к полу, охваченный его объятиями, не разрывая поцелуй, и плавно ведёт линию к бедрам, к полушариям ягодиц, сминая их до лунок от ногтей.       Он пытается быть осторожным, аккуратно разрабатывая его пальцами, используя вместо смазки остатки спермы. Он медленно входит в него, не до конца, чтобы тело привыкло к нему, чтобы оно вспомнило его. Юнги морщится, оставляя стон боли внутри себя, не давая ему выскользнуть через сомкнутые зубы, только пальцы сжимают толстый ворс и напрягаются мышцы живота. Медленно проникая в него, он чувствует его узость, горячее сомкнутое пространство вокруг его члена. Всё выглядит не таким, как тогда и ощущается иначе. Ему не нужно что-то доказывать, беспорядочно отпечатывать злость отброшенного на задворки, нет нужды следить за временем — сейчас нужно лишь восполнить его. Необходимость урвать секунду, украсть прикосновение, жадно вслушиваться в надтреснутый стон, в каждый сбитый вдох, запоминать температуру тела, ведя губами от шеи к плечам — растаяла в аритмичном постукивании дождя об стекло. Но полное осознание приходит потом. Подтверждение с печатью.       Он легко входит во второй раз, зная, как нужно двигаться, чтобы заставить его заполнить своим голосом комнату. Выйдя из него и притянув за талию ближе к себе, он склоняется над ним и, неожиданно для себя самого, улавливает движение проступающей в темноте руки: Юнги, прежде чем приложить свою ладонь к его голове, сначала робко касается влажных волос. В полумраке — экран ноутбука давно погас — Чимин смотрит в его лицо, силясь прочесть его открытость, оказанную милость в приоткрытых дверях его чувств. Мягко и бережно Юнги гладит его, ероша слегка волосы, так обычно выражают свою благодарность преданному псу. Но этот Юнги и то, что этот жест прервал секс — казалось бы, какое ещё другое занятие может настолько подходить в изъявлении своих чувств, заменять слова — означало, что у него нет подходящих слов или просто эти слова не могут быть им озвучены в силу его характера, а подобная близость, невинный жест, идущий в разрез с тем, чем они сейчас занимаются, вклинился в его душу гораздо сильнее, чем самый сладкий стон. Он окольцовывает тонкое запястье своими пальцами, прижимает к лицу и целует, закрыв глаза, внутреннюю сторону ладони.

*****

      Бледный свет заливает комнату. Молочные небеса угнетают. Солнца сегодня явно не предвидится, но его отголосок в небе все равно будит его. Юнги недовольно щурится, перед глазами туман. Он протирает глаза, крепко моргает, и очертания предметов проявляются слабой четкостью. Он прислушивается к телу, которое даёт незамедлительный сигнал — низ спины болит, живот тянет и задница при смене положения простреливает его обвинениями в халатном обращении. Ворс ковра щекочет ему спину, но проснулся он ещё и по другой причине: пустота. Никого позади него нет, ощущения давления чужой руки, объятий тоже нет — лишь тонкое покрывало и подступающая головная боль. Юнги приподнимается, но сдаётся и даёт себе послабление полежать ещё пять минут. Он напряженно прислушивается. Тихо. Он один.       Квартира невольно вызывает нечто сродни тошноты своей осязаемостью, объемностью, и, закрыв ладонями лицо, сделав полувыдох-полустон, он понимает, что дело вовсе не в безразличном существовании вещей, которые в это сырое утро как будто растеряли свою принадлежность к этому месту, потеряли отличительные цвета — он злится. На себя, от своей самоуверенности, на Чимина, но тут же злость сменяется горечью на языке — а чего он ожидал? Юнги сел, согнув одну ногу в колене, и провел ладонью по волосам, бросая себе иронический смешок. Обида, треснутая надежда, опустошенность. Он словно воздушный шарик, который растратил весь воздух, а теперь лежит забытый всеми в пыльном углу за диваном. Отличный финальный аккорд. Под стать им обоим. Ему не на что жаловаться, но он ощущает давящую боль, пускающую мелкие корни, прощупывающую почву, где лучше задеть тот или иной участок души, врасти до центра и напоминать о себе.       Юнги встаёт, натягивает нижнее белье с шортами, брошенными позавчера на спинку кресла. Он стоит перед продолговатым столом, за которым никогда не ел и не готовил. Он смотрит на гору посуды, чьё мытье он откладывает до момента, когда игнорировать исполинские вершины будет просто невозможно. Прозрачный свет продолжает заливать его квартиру, и он бы рад избавиться от него, но ему никогда не приходила мысль, что окна потребуют штор, что он не будет знать, что ему делать дальше и что он будет стоять посреди своей жизни, потеряв из виду столб с табличкой.       Вдруг окружающее его скопление форм, структур молекул предстает для него бесполезным, и он обводит бессмысленным взглядом стены, круглую чашку с тёмной полосой вырвавшейся капли кофе, жёлтые круги на столе, топорщащиеся тарелки и сковородку с чёрной ручкой в мойке, которые держат сложную конструкцию на одном обещании. Он делает два шага к окну, скользит ладонями по подоконнику с поникшей головой.       Щелчок открывающейся двери гулко отдается падающим камешком на глубине его души. Он оборачивается, совершенно не заботясь о своем выражении лица — возможно, он выглядит затерявшимся с легким полутоном надежды, увидавшим где-то вдалеке слабый огонёк — и видит Чимина.       — Ты вернулся? — его собственный голос звучит для него жалко, непривычно, и он старается исправить свою оплошность, в спешке ища подходящую маску.       — Да, — Чимин разувается, держа в руке картонный держатель с двумя стаканчиками кофе и бумажный пакет. — Ты вообще пользуешься холодильником? И когда ты последний раз открывал банку с кофе? Неужели ты не заметил прогорклый запах?       Чимин делает пару шагов к нему и останавливается, рассматривая его бледное лицо с едва различимым румянцем. Его руки повисли вдоль тела, и разум говорит ему, что пора хоть что-нибудь сказать, что угодно, но слова должны прозвучать. Будь это ночь, было бы проще.       — Как насчёт кофе? — Чимин приподнимает их завтрак.       — Не откажусь.       Они усаживаются на пол позади спинки дивана перед окном, прислоняясь к ней. Между ними стаканчики на вынос и бумажный пакет, из которого Чимин достаёт один бургер, основательно откусывая от него. Юнги смотрит на него.       — Что? — спрашивает с набитым ртом Чимин.       — Ты купил один?       — Я подумал, что ты сидишь на диете и поэтому обязательно откажешься.       Он молча забирает у него бургер и жадно откусывает. Чимин с ухмылкой — "я так и знал" — смотрит, как он ест. Он и не подозревал, что настолько проголодался. Еда тает во рту, и аппетит, на подавления которого ушёл не один месяц, набирает силу и требует большего.       — Может, сходим пообедать куда-нибудь, где подают домашнюю еду?       — Хорошо.       — И купил бы уже кровать, а то так можно разориться только на одних коврах, — Чимин похлопывает его по тощей спине, пока он откашливает коварную крошку.       День в перламутровом блеске разворачивается перед ними, теряясь в сомнениях, какой покров подойдёт ему на сегодня: стальной, угрюмый, заполненный пыльными тучами или сверкающий золотой, греющий влажный асфальт и склоненные головы людей. И среди его сомнений он чувствует себя спокойнее, радуясь, что ему нет необходимости оставлять себя наедине с собой.       — Представляешь, стоило мне выйти, как вдруг...       Чимин, не изменяя себе в стиле, пересказывает историю, случившуюся с ним по пути за завтраком, он перескакивает на голубей, которых он терпеть не может и вместе с тем боится. Он говорит и говорит, а ему остаётся слушать. Слова, которые он должен произнести давно сформировались, нужно подождать, когда чаша смелости переполнится, когда он пересилит сам себя, ну а сейчас кофе оставляет на его языке свой привкус, пока Чимин, сидя рядом, жестикулирует и каким-то чудом заставляет его проявлять улыбку.

*****

      Он заходит в круглосуточный магазинчик, стоящий недалеко от их дома. Бродя среди стеллажей с навязчивым неограниченным выбором всего того, что пригодится человеку, он спрашивает себя, а для чего он, собственно, сюда пришёл? Он старательно проходит мимо подвесных зеркал, не смотря в них, избегая, и идёт к кассе, держа бутылку воды. Очки и капюшон на нём для кого-то могут показаться странным и сверх того — подозрительным. На улице половина первого ночи. Он бормочет марку сигарет и протягивает карточку для оплаты. За темными стеклами он вперяется взглядом в узкое лицо стоящего перед ними парня лет двадцати. Не красивый, не урод, можно сказать безликий. Забрав покупки, он выходит в холод улицы и сразу же забывает о нём. Стоя на освещенном окнами магазинчика кусочке асфальта, пальцы щелкают колесико зажигалки. Ему не хочется курить, он даже ощущает подкатывающую волну тошноты, но все равно проглатывает дым, впускает его внутрь и задерживает дыхание. С ним явно что-то происходит. И, если до этого момента — смотря на тлеющую сигарету, ощущая ограниченную, защищенную кожей от всего внешнего, полость своего тела — ему не приходило в голову, что что-то может пойти не так. Да, ему было страшно остаться одному, без Тэхёна, но в минуту, ближайшую к рассвету, чем предыдущая, он понимает, что от внутренних стен не осталось и следа.       За углом послышалось тихое шарканье и через секунду прекратилось. Он весь сжался, вслушался в тишину ночи, и холодная капля пота стекла вниз по спине. Перед ним потухшие дома, стоящие в своей безучастности фонарные столбы, испускающие свет для таких, как он и бродячих кошек. Окурок летит наземь, мерцает огоньком в сонном мраке, а он идёт назад, надеясь, что ничто за ним не последует и ему все послышалось. Но что хуже: что-то реальное, что встанет пред тобой и попросит прикурить, готовя за спиной для тебя неожиданность, спрятанную в лезвии ножа, или подтверждение, что это галлюцинация? Путающая, предлагающая потягаться со своим разумом, бросить ему вызов. Он сжимает в карманах джинс руки и считает встречающиеся ему столбы. Два, шесть, тринадцать, двадцать восемь. Это немного больше, чем он думал. Сколько же метров он прошёл от дома?       Мрак коридора слепит ему глаза. Он тихо, чтобы не разбудить Тэхёна, крадется в ванную и тщательно моет руки, скребя ногтями внутреннюю и внешнюю сторону ладоней, игнорируя ранки, которые начинают пощипывать всякий раз, когда вода и мыло касаются их. Он и не заметил, когда назойливая идея мыть чаще руки просверлила ему мозг.       — Куда ты ушёл?       Он вздрагивает, теплая вода льется, разбрасывая от столкновения с его кожей мелкие брызги. Он смотрит в зеркало над раковиной и отводит взгляд. Тэхён стоит в проеме двери ванной, сложив руки на груди.       — Чонгук?       — У меня кончились сигареты.       — И ты решил об этом вспомнить во втором часу ночи?       — Прости, — он поворачивает смеситель и тщательно вытирает бежевым полотенцем руки.       — Что происходит? — Тэхён прислоняется к косяку двери.       — Ничего.       — Неужели? Ты со мной почти не разговариваешь, часами напролет торчишь в зале для практик, а по ночам уходишь неизвестно куда. Не кажется ли тебе разумным поговорить об этом?       Он молчит, ухватившись за края раковины, словно она единственный центр тяжести, способный что-то изменить без его вмешательства.       — Чонгук? — взволновано, осторожно.       Белизна кафельного слоя режет ему глаза или это от поступающих слез? Он, смежив веки, решается произнести то, что вертится у него под черепной коробкой не одну неделю. Задержка дыхания, спуск.       — Пообещай мне, что, когда я попрошу, ты уйдешь.       Наконец-то он смог это вытолкнуть из себя. Слова куда легче прорубают воздух, чем их смысл. Тэхён опускает руки, приоткрыв рот, чтобы, по-видимому, дать волю отрезвляющей фразе, но тут же закрывает его, мотает головой и делает шаг босыми ногами по ледяному плиточному полу.       — Объясни.       — Просто, мать твою, пообещай, что бросишь меня, когда я сам попрошу об этом!       — Нет.       — Тэхён!       — Я сказал — нет.       — Дай мне это гребаное слово!!!       Он кричит, сжав холод неподвижной раковины до побелевших костяшек. Он чувствует, как вена на виске вздувается от крика, от вспарывающей его злости на себя, на мир. Ладонь Тэхёна нежно прикасается к его спине, он ощущает эту нежность через слой толстовки.       — Гуки, что случилось?       И вместо ответа он поворачивается к нему и утыкается лбом ему в плечо, обнимая и кусая нижнюю губу, сдерживая её дрожь. Тэхён успокаивающе гладит его по голове, прижимая к себе и целуя в висок. Его спасительное убежище.       — Думаю, мне нужна помощь, — надтреснутым голосом говорит он с поникшей головой, устав от самого себя.       — Хорошо.       — Но я не дам себя затащить в больницу, пока ты не дашь мне обещание.       — Тогда это исключено, — губы и дыхание Тэхёна щекочут кожу. — Вспомни, что было положено на карту, вспомни, сколько времени мы шли к этому. Я даже раздумывать не буду.       — Мне страшно.       Уверенность Тэхёна в своих чувствах увещевают напор песчаной лавины, чьё предназначение заключается изолировать его от всех, засыпать собой виднеющийся клочок морской равнины, тем самым отрезать путь к побегу, усадить все корабли на мель. Но он понимает, что минутное послабление даст ей ещё больше сил. Тэхён держит в своих широких тёплых ладонях его лицо, поглаживая большими пальцами кожу под глазами, и смотрит вопросительно в его испуганные глаза. От него ждут ответ, когда он сам боится посмотреть на последнюю страницу в книге своей жизни, где на каждый жизненный случай должна быть пропечатана подсказка.       — Расскажи мне.       — Я не хочу навредить тебе, — его кадык дергается под ясностью его взгляда, плавящего гулко бьющееся сердце.       — Ты не сможешь этого сделать.       "Как бы не так", — думает он, вспоминая про клочки шерсти у них в гостиной, исчезнувшие, стоило ему пару раз моргнуть.       Они не вернулись в кровать. Тэхён тщетно пытался добиться от него хоть каких-нибудь фрагментов происходящего с ним, получив взамен лишь жалкие рваные обрывки разрозненной мучающей его картины. Его молчание было сродни непробиваемой стене.       Он подолгу держит руку Тэхёна на своих губах, обводя контур его пальцев. Сколько недель он уворачивался от любого намека с его стороны на секс, да и просто от любого жеста на близость? И снова он думает только о себе. Его голова покоится на коленях Тэхёна, его длинные пальцы реют над ним, касаясь закрытых глаз, взлохмаченных волос, и в данный предрассветный час он хочет Тэхёна со всей своей необъятной жадностью, но посмотрев в его серьёзное задумчивое лицо, обращенное к раскрытому окну, он ощущает стыд и неуместность своих мыслей. Расплывчатое будущее висит над его головой, и его желание растет пропорционально скорости его проявлению. Кто знает, что завтра или сегодня захотят увидеть его глаза, какие сны пропитают его ночь, насколько сверкающей посетит его головная боль в безоблачный день.       — Прости.       Тэхён возвращается к нему из своих раздумий, непонимающе смотрит.       — Прощу, если прекратишь требовать у меня всякие глупости.       Он переплетает свои пальцы с его.       — Ты не хочешь слышать меня.       — Ты меня тоже, — Тэхён склоняется над ним и целует в лоб.       Они не приходят к единому значению, и нерешенный вопрос висит между ними третьим лишним. Он смотрит в угол ковра между стеной с окном и стоящей полочкой с дисками Тэхёна и силится увидеть пустоту, осязаемую реальность. Персиковый ворс оправдывает его ожидания и остается ничем нетронутым, такой же чистый и тёплый, как и всегда.       Он старается не считать дни, проведенные здесь. Луч солнца проходится по его палате, не затрагивая постель и скомканное одеяло в ногах. Окно лишено занавесок, и он беспрепятственно может следить, как солнце мало-помалу прячется за горизонт, а ночью он видит городские огни, бесконечную пугающую черноту выси и свое проступающее лицо в отражении стекла.       "Расскажите мне о своём детстве"       Он терпеть не может йогурт, стоящий на его подносе через день.       "Как часто вас мучают кошмары?"       Бродя по коридорам, благо это не запрещено, ему попадаются и другие, сидящие в заурядных креслах, которые не упускают шанса холодно напомнить, по какой причине тут все собрались, стоящие у торгового автомата, задействованные в диалоге между собой или уткнувшиеся в книгу, бросающие иногда поверх неё выжидательные взгляды. Он редко выходит из своей палаты в холл, но когда ощущает невыносимую тоскливость, подходящий крик к горлу, то вступает в этот простор, забирается с ногами на подоконник и пытается отгадать, что привело каждого из них сюда. Обычные, не выделяющиеся ничем люди, такие как он.       "Что заставило вас наносить себе повреждения?"       В основном он лежит на кровати и рассматривает свою ладонь возле лица.       "Давайте поговорим о вашей матери"       Бывают дни, когда к нему приходит Чимин, и тогда он чувствует себя легче, свободнее. Узнав о его отношениях с Юнги, о том, что ему удалось после стольких лет сдвинуть неподъемный камень с сердца Юнги — он улыбается ему, но предупреждает, что при встрече обязательно врежет этому мудаку и никакие уговоры не смогут повлиять на его решение. Чимин сидит рядом с ним, одетым в больничную пижаму, соприкасаясь своим плечом с его. Прозрачные золотые лужицы отмеряют время посещения, и его напоследок обнимают, обещая вернуться.       "Как на вас повлияла ссора с отцом?"       Самое нестерпимое — открывать дверь на чердак, идти в самый дальний запыленный угол и снимать паутину, кашлять от застоявшегося воздуха и на ощупь пробираться к залежам воспоминаний, отворять растрескавшийся сундук и вынимать картины. Ставить их в ряд и заставлять себя смотреть. После такого он не спит, открывая всё новые ящики, коробки, стряхивая сухой песок лет с очередной находки.       "Вы должны быть честным со мной, если хотите, чтобы я помог вам"       Однажды в одну из ночей, когда за дверью всё замерло, хотя он знал, что дежурные медсестры и врачи несут свой пост, ему приходит в голову один мотив: незатейливый, простой, с несколькими выраженными переходами. Он силится найти среди осыпающихся лоз своей памяти текст. Он слышит обрывки слов, рассеянное их окончание, выводимое её голосом. Он и забыл, что давным-давно она пела ему, и он возвращается в затемненные комнаты, где он с закрытыми глазами слушал её и постепенно засыпал у неё на коленях.       "Давайте вернёмся к вечеру, когда вам показалось, что кто-то хочет причинить вам вред"       Тэхен навещает его каждый вечер, порой уходя с работы раньше положенного, чтобы принести ему что-нибудь вкусное, подпадающее под список его рациона. Он не сказал ничего отцу.       Сначала Тэхён спрашивает его, как прошёл разговор с доктором, а он, в свою очередь, как его день. Он не говорит ему, что эта клетка так ему осточертела, что мысль о побеге с предложенным бредовым планом Чимина не представляется ему чем-то абсурдным и глупым. Он молчит о том, что мысли приводят его к заброшенным станциям, где серая унылость, душащая непроходимым туманом, придавливает его к земле отчаянием или к обрывам, чей низ высажен заостренными выступающими из-под воды камнями. Притягательная безвоздушная пустота.       "Пока рано говорить о том, чтобы выписать вас"       Распорядок — точный настолько, что ему не нужно иметь часы — раздражает его до зубной оскомины. Утром его заставили съесть полностью завтрак, так как недовольны его потерей веса. И он, сжимая ложку, через силу проглатывал бульон. Неужели он останется тут навсегда?       "Наблюдали ли вы у себя галлюцинации?"       "Хотели ли вы причинить вред другому человеку?"       "Что вы видите на этой картинке?"       Он знает, не поворачивая голову, что это Тэхён открыл дверь — мягко, плавно, и, бесшумно делая к нему шаги, подошёл к нему. Он обнял его сзади и привычно поцеловал в макушку.       — Я соскучился, — звучит так буднично, словно они поменяли место жительства, и сейчас Тэхён пойдёт на их новую кухню, чтобы поставить чайник.       Сколько это будет продолжаться? Сколько он будет мучить его?       Бывают дни, когда он сожалеет о том, что признался ему в чувствах, сожалеет о том, что Тэхён принял их. Он ненавидит вчерашнее, сегодняшнее, и у него свербит под ложечкой, когда он думает о завтрашнем. Может, стоило послушать отца? И при мысли об отце он вспыхивает злостью к последнему — тот не может быть прав. Он не сумасшедший. Не настолько. Но если это так? Он начинает ненавидеть его за то, что тот нашёл его, принял и воспитал. За то, что привёл Ён Хи с Тэхёном к ним в дом. Или вообще за гранью, — что встретил его мать.       Возможно, что нужно было остановиться на одном единственно доступном проявлении чувств к Тэхёну в момент, когда тот разбил его любимую статуэтку. Возможно, ему не стоило выходить из дома, и нужно было всего лишь выполнить самое простое — ограничиться рамками окна.       Он помнит, как прозрачен был морской конёк, отдающий фантазией, оставляющий место для воображения. Он ставил его на подоконник и смотрел через него на прилив заката. Возможно, он закупорил себя в нем, свои лучшие и тёплые воспоминания, свою часть, которая до сих разбросана среди осколков в его детской.       — Я люблю тебя, Гуки.       От его слов он весь сжимается, чувствуя болезненную нежность, печаль и вину за то, что вынуждает его проходить через все это, когда у него был выбор построить свою жизнь с более лучшим человеком, чем он. Необязательно, чтобы это была Бора — кто угодно. Но смог бы он стерпеть другого или другую на своём месте? Да, если он действительно дорожит им.       — Я тоже люблю тебя, — и это звучит правдивее всего того, что он когда-либо говорил.       За дверью — неизвестность, эфемерный вердикт, ещё формирующийся в голове доктора из накопленных им записей, впечатлений от его тяги уйти скорым шагом за границы этих стен.       Тэхён рядом с ним. Он обнимает его, как в далеком забытом детстве, когда он набрался смелости и не оттолкнул его, поверил ему. Будущее где-то скользит между листьев, растрепанных ветром, но временная петля не имеет власти и значения в белых успокоительных капсулах, над их дыханием. Он крепче сцепляет его пальцы.       Сейчас они на одной странице жизни.