Морской конёк

      Сидя в машине, Чимин сжимал руль и вспоминал всё, чему учил его отец: где коробка передач, когда нужно переключать скорость, где находится спидометр и прочее, и прочее. В итоге, он просто решил отдаться интуиции. Через лобовое стекло он увидел, что к нему наконец-то идет Юнги с бутылкой в руках, в которой плескалась янтарная по цвету жидкость. Закрыв за собой дверь, он открутил крышку и сделал пару глотков. По запаху Чимин определил, что Юнги взял под шум вечеринки виски и теперь, судя по всему, будет пить его всю дорогу. Он не вовлекал его в разговор, сосредоточившись на вождении. Да и смысла это не имело ― весь вид Юнги говорил о том, что меньше всего он хочет сейчас открывать рот и связывать слова в предложения.       Чимин мысленно возблагодарил небеса за то, что лифт починили и им не нужно было тратить время на длинный подъем по лестнице, соблюдая затянувшуюся паузу, которая преследовала их с вечеринки. Две высокие ноты проиграли где-то под потолком металлической коробки, и лифт их выпустил. Пошатываясь, Юнги подошёл к двери и уверенно ввёл пароль. Чимин закрыл за собой дверь. Скинул конверсы и парку. Как и в прошлый раз его встретил полумрак и яркие окна из высотных домов напротив. Ему казалось, что он стал призраком, невидимой субстанцией, которая взяла за цель преследовать ничего не подозревающего Юнги, дабы придать себе видимость жизни.       "И что теперь? Что дальше?" — вертелось у него в голове. Какого хрена с ним все это происходит? Юнги тем временем упирался ладонью в стену, пытаясь расшнуровать тяжёлые ботинки. Он смотрел на белеющие длинные пальцы, путающиеся в шнуровке, и представил себе ту неловкость, которая обязательно опутает его тело подобно тем хитроумным узлам на ботинках Юнги, стоит им развязаться.       Чимин развернул его к себе, прижав спиной к стене. Он различил блеск его глаз, острый взгляд, который изучал его и ждал, что же он предпримет дальше. В их дыхании, в их совместной тишине Чимин чувствовал налет насмешки, даже если таковой и не было. Где-то на задворках разума его маленький двойник хохотал над ним во всю мощь. "Ну же, сделай это! Ты ведь так долго ждал, страдал. Чего ты замер, дурачок? Сделай то, что от тебя ждут. Ты ведь для этого сюда и пришел. Тебе <i>позволили сюда прийти. Когда всё закончится, я непременно посмеюсь над тобой ещё громче!"</i>       Заглушив внутренний голос излюбленной фразой "да и плевать", после которой он обычно не делает усилий, чтобы научиться чему-то полезному на ошибках, он целует его, запустив ладонь в мягкие черные волосы. Без нежности, без каких-либо сентиментальностей: слегка грубовато, но не скрывая желания, со страстью, но не той, которая была бы, если бы у них изначально всё ладилось, а той, что граничит со старыми обидами и ненавистью, выливающуюся в стремление в каждом прикосновении отметить свой след, использовать получившее право до конца, обладать снова и снова, пока тело не заноет от усталости и воспоминания о прошлом не померкнут. Он захватывает его губы, сминает, пробуя их вкус. Он впитывает запах виски с нежно-розовой кожи, припухшей и покрасневшей. С новым вдохом в его груди что-то распахивается настежь, заполняя жаром не только его, а всё вокруг.       Юнги поначалу отвечает вяло, но постепенно напористость Чимина, искра желания, затронула и его. Он сжимает ворот его рубашки, тонкой и свободной, притягивая к себе и перехватывая инициативу. Влажный и теплый язык скользнул в рот Чимина, прошелся по зубам и коснулся нёба, сплелся с его языком, не давая и секунды отвлечься. Чимин чувствовал нарастающее возбуждение, тесноту в джинсах. Поставив колено между ног Юнги и немного приподняв его, в губы просочился первый полустон. Он опустился к подбородку, провел смазанную линию поцелуя по контуру челюсти и опустился к шее. Юнги запрокинул голову, упираясь ладонями ему в грудь. Чимин слышал, как сбивается его дыхание, стоит ему слегка прикусить шею, подуть на влажный участок и снова накрыть горячими губами. Он хотел опуститься ниже. Переместив руки на поясницу, он забрался под худи, чтобы прикоснуться к нему и стянуть с него одежду.       Неожиданно Юнги перехватил его руки и слегка оттолкнул.       ― Что? ― Чимин тяжело дышал. В сером полумраке, смешавшемся с падающим на окна светом, он видел, как Юнги закрыл глаза, восстанавливая дыхание.       ― Мне нужно в душ.       С этими словами он нетвердой походкой отправился в ванную комнату и закрылся там. Чимин продолжал стоять в коридоре наедине со своей неудовлетворенностью и возбуждением. Больше всего он терпеть не мог, когда его останавливали на самом старте. Послышался шум включенной воды. Он прошел вглубь комнаты, к широкому окну и уперся ладонями в подоконник. Время шло, внизу живота пульсация постепенно сходила на нет, и он почти смирился с мыслью, что Юнги, по-видимому, осознал свою ошибку и решил спрятаться или, что ещё хуже, ― просто уснул. Но дверь открылась, выбрасывая прямоугольник яркого света на пол и тут же закрылась. Чимин смотрел, как Юнги подходит к нему: его оголенный торс белел на фоне гостиной и проступал четкостью с каждым шагом. Юнги встал перед ним, позволяя ему рассматривать себя в бледных огнях, затем протянул руку и потянул за рубашку. Чимин понял всё без слов.       Скользнуть языком в чужой рот, провести горячими ладонями по худым бокам и дальше подниматься по влажной спине, вести пальцами по выступающим позвонкам и вступить в эпицентр вихря, поднимающегося внутри от каждого вздрога Юнги, ощущать, как тело под его руками покрывается мурашками. Юнги пропускал через свои пальцы его волосы, сжимал и оттягивал их, стоило ему коснуться коленом паха, прикусить кожу повыше ключицы, опуститься ниже, к краю полотенца, обернутого вокруг угловатых бедер. Он перестал чувствовать губы, лишь онемение. Юнги делал шаги назад, не отстраняясь от него, вовлекая в очередной поцелуй, и оставляя на них стон. Шаг, и ему дают знак, что одежда на нём больше не к месту. Шаг, и бляшка ремня расстегивается чужой рукой. Шаг, и Чимин оказывается сверху, нависая над распростертым голым телом. Они игнорируют узкий диван, предпочитая мягкость ворсистого ковра. Он снимает с себя рубашку через голову, расстегнув две пуговицы сверху, и кидает в неизвестном направлении. Туда же отправляются джинсы и всё остальное. Чимин наклоняется и ведёт новый путь от впадины между ключицами к впалому животу, возвращается и затрагивает языком напряженные соски, и снова вниз, к ёлочке редких тёмных волосков, ведущих к паху. Юнги тяжело дышит, сдерживая подступающие стоны, когда Чимин проводит языком от основания члена до вверха. Его волосы сжимают на затылке, и Чимин воспринимает это как просьбу сделать нечто большее. Он помнит прошлый раз, помнит, что последовало за тем, когда он сделал ему минет. Чимин берет его член в кольцо из пальцев и погружает головку в рот, чтобы тут же медленно выпустить, ведя сомкнутыми губами по поверхности, пока окончательно не отпустить с причмоком и ответным хрипловатым стоном в конце.       — Только попробуй в этот раз назвать меня другим именем, — он сжимает член, из-за чего Юнги недовольно пропускает воздух сквозь зубы.       Приняв это за согласие, он принимается за очевидные пункты, которые изучил давным-давно. Он отлично знает, что нужно сделать, чтобы услышать палитру стонов, дать ту порцию наслаждения, которая не позволит кончить, но заставит требовать ещё и ещё. Юнги сжимает волосы сильнее, приподнимая таз и неохотно ослабляет хватку, когда понимает, что Чимин и не думал доводить дело до конца. Он расслабляет напряженные конечности, откидывает голову, подставляя шею новым поцелуям и укусам. Его глаза закрыты, рука свободно обнимает Чимина за шею, который между прикусываниями вдыхает его запах: гель для душа с нотками персика, его индивидуальный запах и оставшийся шлейф виски. Юнги разрешает ему делать всё, что он хочет, не воздвигая преград и запретов. И Чимин с трудом сдерживается, чтобы не кончить от одного вида такого Юнги. Он подчиняется и послушно раздвигает ноги, когда Чимин подступает к следующему этапу.       — У тебя есть смазка? — приставляя подушечки пальцев к нежной коже, спрашивает Чимин.       — Нет. Давай без неё, — сдавленно отвечает Юнги.       — Уверен?       — Да.       — Когда в последний раз у тебя был секс?       — Давно.       — Насколько давно? — Чимин делает медленные круговые движения.       — Прилично.       — Тебе может быть больно.       — Плевать.       Чимин несколько секунд смотрит на Юнги, пытающегося сжимать в свете поднявшейся на пик неба Луны ворсинки ковра. Он смотрит в окно, и Чимин чувствует, как он начинает бессознательно напрягаться, стоит его пальцу протиснуться внутрь на одну фалангу.       — Ты точно уверен?       — Что, хочешь всё бросить на полпути? — Юнги поворачивает голову в его сторону, и Чимин видит проступающую на его лице ухмылку.       — Ещё чего, — он прикасается к его губам пальцами и, видя недоуменный взгляд Юнги, озвучивает просьбу: — Оближи их, иначе будет действительно больно.       Юнги несколько секунд смотрит на пальцы, а потом без слов открывает рот и вбирает их. Он скрещивается с взглядом Чимина, нависшего над ним, замечает, как тот сдерживается, пока он облизывает его пальцы, проходится острым кончиком языка по всей длине и оставляет как можно больше слюны на них. Чимин ощущает, как смазка сочится с члена и капает на Юнги, стекает вниз по основанию его члена.       "Если так продолжиться и дальше, то это будет самый быстрый секс в моей жизни", — он чувствует, как смущение алеет на его щеках, потому что никто, блять, никогда не обсасывал его пальцы так эротично. Он не может отвести от него взгляд, когда Юнги берет его за запястье и облизывает внутреннюю сторону ладони.       — Блять… — шепчет Чимин, понимая, что он только что кончил ему на живот.       — А ты быстрый.       — Заткнись.       Он аккуратно принимается разрабатывать его, ища ту самую точку, проникая двумя пальцами. Найдя небольшой бугорок, он проходится по нему массирующими движениями. Как и следовало ожидать, тело Юнги непроизвольно выгибается. Он не останавливается, заставляя его сжимать руки, стонать и насаживаться на пальцы до тех пор, пока Юнги сам в неопределенный момент не кончает. Чимин вынимает пальцы и ведёт линию от мошонки до головки, сжимая её и поглаживая, приводя член в полутвердое состояние.       Он разводит его колени в стороны, он видит страх Юнги, смешавшийся с желанием. Он медленно входит в него, чувствует, как тело напрягается, каменеет и видит, что его лицо искажает гримаса боли.       — Если не расслабишься, будет хуже.       Его слушают, хоть и не сразу. Юнги закрывает тыльной стороной ладони глаза и ловит ртом загустившийся воздух в комнате, когда Чимин проникает в него на половину, и облегченно выдыхает, стоит ему выйти полностью. Сдерживая свой порыв набрать сразу темп, Чимин ждёт стон, ждёт, когда он уберет ладонь и будет смотреть только на него. Через пару минут ему удается добиться своего: Юнги вскрикивает, когда он задевает простату, сжимает его бедрами и проходится короткими ногтями по спине, когда он наклоняется к нему. Толчок, и Чимин не просто ощущает, а видит как бы со стороны длину красных царапин на своей коже. Толчок, и Юнги выгибает спину, прося двигаться быстрее. Оставшаяся сперма Юнги, смешанная с его собственной, размазывается по его торсу, липнет, оставляя запах.       Голос, столько раз отказывающий ему, унижающий его и столь желанный, проникает ему в уши самой лучшей музыкой. Чимин ускоряет темп, видя, что он вот-вот кончит. По комнате разносятся шлепки, разнообразный тон стонов и сбившееся дыхание. Он прикусывает излюбленное место на шее, когда Юнги, вцепившись ему в лопатки, кончает, прижавшись к нему, насколько было возможно. Вскрик живет несколько секунд в памяти и рассеивается в пространстве. Чимин делает пару движений и заполняет его собой. Юнги расслабляется, откидывает голову и глубоко дышит, закрыв глаза. Руки опустились на пол, грудь вздымается и опускается, касаясь его самого. Чимин наблюдает, как он проводит языком по пересохшим губам, и ощущает наливающуюся тяжесть, резь внизу живота. Юнги тоже это чувствует и открывает глаза.       — Ты что, опять? — его голос немного сел и звучал слегка сипло и устало.       — А ты думал, я не использую такую возможность?       И он начал всё по новой, но теперь неспешно и плавно, словно удостоверившись, что предложенную игрушку никто не намерен у него отбирать. Чимин поставил себе за цель за одну ночь изучить каждый участок тела Мин Юнги, услышать, в каких тональностях он может стонать и как может смотреть — затуманено, приоткрыв губы, раздраженно и просительно одновременно, смущенно и бесстыдно.       Он водил ладонями по внутренней стороне бедра, заменяя их губами, проводил языком по впадине колена вверх к ягодицам, проникая между ними, вынуждая его кончать с визгом. Он не следил за временем, но знал, что его осталось так же мало, как и сил, поэтому, когда Юнги попытался встать и пойти в душ, он потянул его за руку вниз и на этот раз поставил в коленно-локтевую позу, не обращая внимание, что Юнги почти что и не держится на ногах. Он распространял свои отметины по спине, кусал за загривок, пока Юнги находил силы нагружать работой голосовые связки. Когда в очередной раз всё закончилось, Юнги лежал спиной под ним не шевелясь, а он водил губами по бледный коже и собирал бусины пота на шее у основания волос. Юнги с трудом перевернулся под ним и оказался лицом к лицу. Он уперся ладонью ему в грудь, как только понял, что он хочет его снова поцеловать.       — Что?       — Я хочу в душ.       Чимин долго смотрел на него, на его уставшее лицо, которое освещала постепенно сереющая ночь. Будь его воля, он бы не отказался ещё от пары заходов, но прислушавшись к себе, понял, что и ему не помешает передохнуть.       — Хорошо.       Он помог ему подняться и отвел в ванную комнату. Электрический свет больно ударил по глазам.       — Выйди, — недовольным хрипловатым голосом процедил Юнги, когда он зашёл к нему в кабинку.       — Нет.       — Я хочу сам принять душ.       — Но со мной экономнее выйдет. Да и не хочется, чтобы ты тут свалился и расшиб лоб, — Чимин стоял сзади, не прикасаясь к нему и держа дистанцию.       Видя, что никакими словами его не выгнать, Юнги смирился.       — Только попробуй снова меня трахнуть, — бросил он через плечо.       Они долго стояли под горячими струями воды, смывающей с их тел следы секса. Чимин, рассматривая в ярком свете обнаженного Юнги, понял, что удержать своё желание он не сможет. Юнги позволил (да и сопротивляться желания не было) Чимину прикасаться к нему: он бережно смывал пену от геля и шампуня, ведя руками по его телу. Юнги же стоял, упираясь ладонями в стену, чтобы удержаться на ногах. Чимин помнил по собственным ощущениям и понимал, какой характер тяжести и подступающей ноющей боли он переживает. Он обнял его за талию, прижав к себе, и Юнги не оставалось ничего, кроме как откинуть голову на его плечо и на долгие минуты забыться, сливаясь с потоками воды.       Утро пробивалось через жемчужное небо тонкими ломкими лучами. Чимин крепко спал, притянув к себе за талию Юнги, и поморщился, когда тот попытался высвободиться. Его пихнули два раза локтем в бок.       — Эй, просыпайся, — сонно проговорил Юнги, но Чимин только сильнее привлёк его к себе, уткнувшись носом в шею.       Чимин зыбко балансировал на грани яви и сна, жалея, что не может совместить эти два явления, хотя то, что сейчас с ним происходит можно назвать не иначе, как сон наяву. Они лежали на ковре, укрытые пледом, недостаточно большим, чтобы хватило обоим, и значительная его часть была у Юнги, когда Чимину пришлось ограничиться малой долей тепла, исходившего от его тела.       — На счёт того, что произошло...       — Заткнись, — перебил его Чимин, — не порть мне утро.       Он потерся носом о бледную кожу и глубоко вздохнул. Юнги расслабился, положив голову на сгиб локтя и сосредоточился на его размеренном дыхании, которое щекотало ему кожу, тем самым делая малую отсрочку и себе, и ему, продлевая иллюзию. Никому из них не хотелось сейчас думать, заполнять голову тем, что нужно совершить в будущем, а что в данный момент, раскладывать себя по полочкам, а затем заново собирать и крутить это колесо, пока не станет слишком поздно для каких-либо выводов, — к чёрту всё. Только не в эти пять минут, пока что свободные, лёгкие, не обремененные ничем. Минуты, когда не нужно думать о честности и убеждениях.       Где-то рядом заиграла музыка входящего звонка: взвизг электрогитары и хаотичный всплеск барабанной установки. Чимин сердито промычал, сжав Юнги в своей хватке, не желая отпускать до последнего. Но чем дольше он оттягивал, тем громче раздавалась музыка.       — Ответь, наконец, или твой телефон вылетит в окно.       Чимин, протирая глаза, двинулся на источник шума, параллельно ища своё нижнее белье и остальную одежду. Проведя по экрану, он ответил, не прикрывая ничем усталость и сонность в голосе, кристальный похуизм, сквозящий в банальной интонации:       — Да, босс?       — Эй, придурок, ты совсем охринел? Ты почему мопед не вернул? Почему не передал ключи Хи Чжин? Ты где вообще? Знаешь, что сегодня твоя смена?       Чимин отставил телефон от уха, чтобы крик шефа не разорвал его барабанную перепонку. Юнги привстал и, упершись ладонями позади себя, смотрел, как Чимин переговаривается с начальством.       — Босс, не нервничайте. Так и до инфаркта не далеко, а вы уже не молоды.       — Что ты сказал, щенок?!       Разговаривая, а точнее вставляя "да", "конечно" и "вы правы" между миллиметрическими паузами, Чимин не замечал, что за ним наблюдают. Юнги рассматривал его, пока он, держа телефон между ухом и плечом, натягивал на себя джинсы, он задерживал взгляд на мышцах, которые перекатывались под бронзовой гладкой кожей спины и на коротком движении застегиваемой ширинки.       — Да, понял. Сейчас буду, — раздраженно выпустив воздух из легких, Чимин кинул телефон на диван и взял мятую рубашку в руки.       Он не поворачивался к нему, застегивая две верхние пуговицы. Молчание давило. И эта была не неловкость, стеснение или стыд. Сейчас было другое. Что-то в данный момент происходило, но вот облачить в слова это "что-то" у него не получалось — только пара шагов по хрупкому треснутому стеклу к периферии происходящего, за которой спрятаны ответы. Он ощущал на себе его взгляд, и по спине невольно забегали мурашки — от шеи вдоль позвоночника к пояснице.       — Извини, на утренний кофе не останусь, — сказал он полусерьезным тоном с ноткой бесцветной шутки, которая призвана не развеять угрюмую тишину а, наоборот, укрепить строящуюся стену отчужденности.       — То, что...       — Знаю, — невысказанные слова проступали во всей своей форме в каждом предмете, служили отпечатком на теле Юнги, и Чимин заранее знал их смысл, ещё до того, как дверь щелкнула замком, впуская его внутрь.       Он взял брошенный телефон и направился к выходу, ни разу не обернувшись.       Двадцать шагов до лифта.       Пока творение человеческого разума опускалось по тросам вниз, он хотел вернуться. Представлял, как палец нажимает кнопку с его этажом, как он проходит через открытые дверцы лифта и оказывается снова там, в комнате, где пахнет кофе и запахом самого хозяина. Он не знал, что сказал бы. Может, прикинулся бы дурачком, сделав вид, что снова забыл свои вещи или, может, ничего говорить и не пришлось бы. Он оставил воображению решать за него. И он, конечно же, не имел представления, что Юнги, смотря в пустое пространство, где только что был Чимин, ощущал странное щекотливое желание догнать его. Но каждый из них выбрал выполнять будничные монотонные обязанности, чтобы промотать отрезок времени до зажигающихся фонарей.

*****

      Чонгук лежал на кровати, кидая теннисный мячик в стену. Глухие удары в стену, и мячик ловко возвращается к нему, помещаясь в ладони, словно для этого он и предназначался: либо мячик для него, либо его ладонь для размера мячика. Рядом лежал телефон — забытый и ненужный, притягивающий чёрным зеркалом внимание. Чонгук отправил уже десятое сообщение Чимину, который не заходил в чат с тех пор, как он бросил его с Тэхёном наедине. Ему нужно было рассказать о том, что с ним произошло. С ними. Ему нужно было, чтобы кто-то со стороны посоветовал ему, что делать дальше, как не замереть на одной мертвой точке, не имея возможности сдвинуться на миллиметр, и как не разрушить всё вокруг одним только своим эгоизмом.       Удар. Мяч в руке. Удар. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Нижние ступеньки проскрипели и двери напротив со щелчком закрылись. Чонгук уставился в потолок. После поцелуя они не разговаривали. Он не мог, потому что боялся одним голосом уничтожить тот шаткий мост, выстраивающийся из сухих прутьев, между ним и Тэхеном, который вообще не смотрел в его сторону, но и не просил уйти.       Грохот чемодана заставил его подскочить на кровати с гулко бьющимся сердцем. Волна жара прошлась по телу вместе со страхом. Он поднялся и рванул к нему, надеясь, что это совсем не то, о чем он подумал.       — Что ты делаешь? — он перевёл взгляд с лежащего посреди комнаты бордового чемодана на растерявшегося брата.       — Ничего.       — Я не собираюсь уезжать, — сказал Тэхён, разгадав причину его появления.       Напряжение ушло, расслабив его плечи и передав эстафету скованности, когда разум не знал какую кнопку задействовать — уйти или остаться, и за неимением ответа приходится чувствовать себя неуместной вещью. Тэхён, одетый в тонкий бледно-голубой свитер, неизменно растянутый в рукавах, сортировал документы на столе, не обращая на него внимание.       — Ты расстался с ней?       Тэхён не ответил.       — Ты собираешься на ней жениться? — насмешливо-издевательски спросил он, вкладывая всю неприязнь по отношению к Бора.       — Нет, я не собираюсь на ней жениться, — плечи Тэхёна приподнялись, да и весь вид кричал о его напряженности.       — Тогда почему бы не сказать ей об этом?       — Не все сразу, Чонгук.       — Почему бы и нет?       Шелест бумаги прекратился. Со стороны могло показаться, что он вчитывается в текст, или сверяет числа, или делает вид, когда на самом деле мысли его были далеко отсюда. Шаги Чонгука, тихие и упрямые, выдавало лишь незримое колебание воздуха. Он подошёл к нему и обвил талию, скрестив пальцы внизу его живота. Они были одного роста, но Тэхён был крупнее, его плечи были шире, и все тело наполняла невидимая глазу сила. Целуя его в шею, он удивлялся такой перемене и различии между ними. Его запястья были тоньше и ладони чуть меньше, лодыжки были изящны вплоть до выпирающей круглой косточки, но, несмотря на это, его до сих пор считали сильнее Тэхёна — не видя старшего брата ни разу в драке, первенство все равно отдавали всегда ему. Единственное, в чем они были похожи внешне, так это отросшие волосы, которые у него топорщились и лезли в глаза, а у Тэхёна аккуратно были уложены.       — Чонгук, не сейчас, — голос брата выдавал его неспособность сопротивляться, усталость и сожаление (?).       — А когда? — он крепче обнял его и уткнулся носом в шею.       Тэхён не двигался, продолжая держать уголок листа, и в следующий миг его пальцы побелели от силы, с которой он сжал бумагу, представляя, что это его сейчас пытаются растереть между двумя пальцами. Чонгук забрался руками под его свитер, гладя окаменевшие мышцы пресса и пробираясь вниз, где начинался пояс штанов.       — Прекрати, — с деланным спокойствием проговорил Тэхён.       — Или что? — нагло спросил он. — Откажешься от меня?       — Так нечестно.       — Нечестно?       — Манипулировать.       — Хён, в мире вообще нет честности.       Он расстегнул пуговицу, затем вторую, ловко справляясь одной рукой, а другой прижимая его к себе. У него не было конкретных целей или заранее продуманного плана — сейчас ему нужно было прикоснуться к нему, напомнить, что ему не удастся повторно выкинуть его из жизни, и утвердить своё право быть тем, кто может прикасаться, целовать и залезать под резинку его трусов. Тэхён перехватил его руку, откинул её и высвободился из хватки. Чонгук смотрел, как он упирается ладонями о край стола, свесив голову и медленно впуская в себя воздух.       — Только не заводи шарманку о том, что так нельзя и что так неправильно, — он стоял, не двигаясь с места, бессознательно прислушиваясь к ударам сердца, бьющего молотом о его ребра.       Тэхён провел ладонью по лицу, открыл рот, чтобы что-то сказать, но, посчитав, что он не поймёт, закрыл и посмотрел в приоткрытое окно.       — Тэхён.       — Что, — бесцветно отозвался старший.       И от звука его голоса, интонации, которая описывала всю сложившуюся ситуацию, всю их совместную жизнь, где один понимал другого превратно, порвалась последняя струна, сдерживающая все его импульсы и слова.       — Ты хочешь уйти, я прав? Хочешь бросить меня, чтобы и дальше притворяться нормальным? — он чувствовал привычный жар гнева, только теперь это было негодование и злость на то, что он не может получить желаемое, когда оно прямо под носом, накатывающее исполинской волной. Непонимание, почему всё так по-идиотски складывается, когда всего-то нужно послать мир к черту, на время ослепнуть и пропустить образ родителей, которые этим миром и являются. — Ты ведь идеальный в отличие от меня. Пример для подражания многим. И где видано, чтобы такой, как ты вдруг проявил интерес к сводному брату? Слухи ведь пойдут, осуждение, верно? Ты этого боишься? Остаться за бортом? Тогда лучше оставить тонуть меня, а самому подняться на корабль. Так будет вернее всего. Да и ты уже это делал. Во второй раз совесть будет мучить меньше.       — Прекрати.       Но он даже не услышал его, увлекшись своим монологом, чувствуя горький ком в горле, который становилось всё труднее проглатывать. Он высказывал ему за все годы молчания, за все время, которое было проглочено пустотой по его вине, из-за старшего брата.       — Но что бы подумали эти люди, перед которыми ты начищаешь свой образ каждый день, узнай они, какой ты на самом деле, когда отпускаешь себя? Когда не сдерживаешься и позволяешь себе целовать меня. Тебе самому не в тягость? Ты не устал бояться подвести ожидания всех? Почему ты не можешь просто посмотреть на меня?       Тэхён обернулся.       — Я тебе жизнь могу сломать.       — А я тебе. Так что мы в равных условиях.       Тэхён выпрямился, привел в порядок одежду, провел ладонью по волосам и приготовился перед падением в темные глубокие воды, течение которых может вынести его куда угодно.       — Ты ведь знал, что будет, когда ответил на поцелуй. Надо было сказать, что тебе противно.       — И что было бы дальше?       — Мы бы придерживались прежних отношений.       — Ты, правда, в это веришь? — он повел бровью и посмотрел на Чонгука, привычного Чонгука со сверкающими от гнева глазами.       — Тогда зачем ты ответил? Чтобы заставить чувствовать меня вину за то, что я якобы тебя соблазнил? Чтобы мы стояли здесь, как два идиота и всё, что было между нами — катилось нахер?       Тэхён не отвечал. Он прислонился к столу поясницей, чтобы чувствовать опору.       — У тебя было достаточно времени, чтобы разобраться в себе, пока я приводил в порядок память. Теперь, будь добр, скажи мне прямо: я нужен тебе или нет? Только не приплетай сюда родственные чувства, — он поморщился на последних словах и сделал глубокий вдох.       Секунда, вторая — необходимый отсчет для прыжка и соскальзыванию по канату.       — Нужен, — кадык Тэхёна дернулся, и ему стоило немалых сил выдержать взгляд агатовых глаз.       — И когда ты перестанешь от меня убегать? — Чонгук опустил руки вдоль тела.       Вот он, стоит прямо перед ним, откровенный и оголенный как никогда раньше, предлагая и тело, и душу, не торгуясь, и готовый дать сверху, лишь бы к нему прикоснулись. Чонгук подходит к нему, берёт его лицо в руки и долго смотрит в давно изученное лицо, знакомые родинки, в линии скул и разрез глаз. Он не целует — удерживать его взгляд намного интимнее.       — Я люблю тебя.       Слова вылетают сами, и на миг ему становится стыдно за них. Не за их смысл, а за то, что чувство, не имеющее границ, способное раздробить душу человека на атомы или, наоборот, сделать плотнее и расширить до таких размеров, что начинаешь её ощущать каждой клеткой, каждой порой на коже и ты перестаешь контролировать подачу воздуха, задыхаешься от невозможности такого груза или дара, человек уместил в эти три прозаичных слова, заретушированные до такой степени банальным звучанием, что они теряют вес и заставляют сомневаться в том, что побудило тебя их сказать. Чонгук видит, как румянец заполняет щеки Тэхёна, как его слова проникают в него и греют ладони. От того, что именно он является причиной такой реакции, возбуждение поднимается тёплой приятной волной снизу, заполняя его теплом до кончиков пальцев. Тэхён отводит взгляд, возвращает и снова пытается спрятаться за поисками чего-то важного в комнате, но он и не думает его отпускать. В конце концов, он закрывает глаза, чем Чонгук пользуется и нежно прикасается к его губам своими. Он отстраняется от него и вновь видит тот же голодный блеск, то же желание, которое искажает все его представление о старшем брате. Ведь он ни разу в жизни не видел его возбужденным, не видел его лица, когда тот занимается сексом или — как бы он не силился представить себе — кончает.       — Вниз по наклонной? — шепчет Тэхён.       — До бесконечности.       Возможно, что через час или два всё разрушится чужим присутствием, неожиданным звонком или стуком в дверь. Может, завтра кто-то о них узнает. Может, они допустят ошибку, забудут об осторожности и вся их жизнь сократится до нескольких (или одного) презрительного слова, ярлыка, который будет болтаться где-то внизу шеи, повешенный руками общества. Или Тэхён не выдержит и все-таки бросит его. Может, сейчас он и имеет власть над ним, смеет манипулировать или запутывает его представление о себе, и Бора, на самом деле, была его идеальным выбором для долгой и негромкой жизни. Он боится всех этих предположений, он боится себя и своего эгоизма, он хочет верить, что в данную минуту Тэхён целует его, потому что желает и даже больше; что Тэхён никуда не уйдёт, и его руки, блуждающие под футболкой и затрагивающие соски, переместятся вниз; что это Тэхён шепчет ему в шею "я люблю тебя, Гуки", а не воображение искажает его разум и ставит всё новые и новые ловушки. Он боится, что это именно он испортит жизнь Тэхёну, который настойчивыми действиями одновременно сумел притупить его мироощущение и заставил сконцентрироваться на нём одном: не осталось ничего более важного, чем вдыхать кислород с его губ и в сладко-опъяненном томлении толкаться ему в ладонь, забывая о стыде, который придавал их занятию куда более глубокий смысл, чем могло показаться со стороны — он растворялся в нём, смешивал свой запах с его, и в ту секунду всё представало как никогда правильным и чётким.       Он пропустил университет, решив остаться и побыть с ним лишний день. За завтраком они вели себя как обычно, чему отец был рад. Тэхён не одобрил его жертвы остаться ради него дома, но и не возмущался, когда он буквально по пятам ходил за ним хвостиком, словно они не виделись десять лет, а теперь за пару дней им предстояло наверстать упущенное, открывая новое в друг друге.       Как только дверь за отцом закрылась, Чонгук зарылся носом в его волосы, с удовлетворением вдыхая запах и сознавая, что делать это может только он. Тем временем Тэхён доливал себе кофе, наслаждаясь теплом, исходящим от его тела.       — Ты и впрямь думаешь, что сможешь его выпить?       — Почему нет? — он поднес к губам ободок чашки, но глоток не сделал. Чонгук прижался сильнее, и он понял, что вторая порция кофе ему не светит.       Поцелуи, петтинг, засосы, укусы, исследование тела в поисках активных точек, использование которых помогало натянуть нервы до предела, — так проходили часы, сокращающиеся до хлипких минут. Прогулы его росли, и сам он вынуждал Тэхёна оставаться дома, отменяя встречи с коллегами, ссылаясь на вирус, которым был он. Его жадность не имела границ. Он хотел больше, чем просто его тело, больше, чем его вкус или прикосновения. И когда Тэхён был с ним, скользил ладонями вниз по спине, сглаживая его шрамы, принимал его член в рот так, будто всю жизнь этим занимался, собирал языком выступавшие бусинки пота на лбу после того, как его тело сотрясал неизвестный по счету оргазм, и он удивлялся, откуда у него берутся силы возбуждаться снова и хотеть ещё, — он терялся в нем, переставал ощущать себя, и только прикосновение смуглых рук напоминали ему, что он продолжает быть здесь, что он ещё принадлежит себе, хотя последнее было под вопросом. Он хотел отдать себя полностью. Сама мысль, что от решения Тэхёна уничтожить его или исполнить роль хранителя до последнего дня зависит его жизнь, наполняла рот сладкой горечью, и у него начинало сосать под ложечкой. Скажи он броситься с моста — он сделает. Прикажи он убить — не задумываясь. Он сделает что угодно, кроме одного: добровольно отдать его другому или другой, сбежать на край мира, зная, что вкус этих губ пробует тот, кто не должен даже смотреть на них.       Наверное, так и начинается безумие, смесь жидкостей, готовые уничтожить в любую секунду, поднеси только нужную зажженную причину к фитильку. Видя Тэхёна лежащего рядом, мирно посапывающего во сне или пьющего кофе за столом, он не мог до конца поверить, что хён его. Внутри, где-то в области грудной клетки, где, по идее, должна находиться душа, творился хаос, смещающий по щелчку планеты с орбит. Хаос, бездонный и тяжёлый своей бесплотностью, до абсурда приятный и тёплый и одновременно жёсткий и властный, расширялся, рос, захватывая необъятное. Захватывая его душу. И ему это нравилось. Он был поглощен им. Жаль, что нельзя показать никому, какой формы является его любовь; жаль, что Тэхён не может увидеть силы творящейся в нем перемены — перенеси он это в их реальность, она заменила бы космос. Возможно, что Тэхёну и не нужно было всего этого видеть, потому что он сам чувствовал подобное.       Он смотрел на людей, проходящих за окном, и не мог вообразить, что кто-то из них испытывал такое. Словно все вокруг врали: в книгах, в фильмах, в песнях, а то, что сейчас с ним — настоящее, подлинное, без примесей и фальши.       Он терял голову, терял разум, терял себя. Он открыл самый тяжёлый наркотик, поставив подпись в контракте, соглашаясь на поставку, не прочитав условий, не зная, что будет с ним в конце. Да и это было уже не важно.       — Тебе нужно вернуться к учёбе, — Тэхён сонно мычит в подушку, пока он целует его плечо, выводя бессмысленно узоры на спине.       — Не хочу, — он накрывает его собой, щекоча дыханием ухо.       — У тебя будут проблемы.       — Всё равно.       Тэхён, протерев глаза, высвободился из его объятий и сел на кровати. Чонгук смотрел на его растрепанные волосы, как он ерошит их на затылке и пропускает через длинные пальцы. Остановив взгляд на них, вспомнив, что они с ним творили ночью, он невольно покраснел. Им приходилось быть крайне осторожными, когда в доме был отец, и хоть Тэхён протестовал, заявляя решительным голосом, что это переходит все границы, он настаивал на своём, прокрадываясь к нему в комнату и угрожая, что если его попытаются выгнать — он закричит, или же заходя в душ следом за ним, где аргументы, полные здравого смысла, трансформировались в сдерживаемые стоны.       — Так не пойдет, Гуки, — он сел вполоборота к нему.       — Почему?       Тэхён долго смотрел в его лицо, пока он, лежа на кровати, обнимал его подушку.       — Я понял. Тебе нужна мотивация.       — Я заинтригован.       Тэхён немного поддался вперед, уперев ладонь в матрас.       — Если ты сейчас же не отправишься в университет — никаких поцелуев, объятий, ничего, — он щелкнул его по носу и встал.       — Ты это серьезно? — недоверчиво, с замешательством спросил Чонгук.       — Ещё бы.       — Ты же сам не выдержишь! Эй! — он вскочил с кровати и пошёл за ним в душ. Вход ему перегородили.       — Я не шучу, Гуки, — Тэхён стоял в проеме двери. — К тому же, я сам ухожу сегодня на работу.       Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и сверкнул в его сторону недобрым взглядом, как дикий зверек, у которого отбирают полюбившееся лакомство.       — Но душ-то мы можем принять вместе?       Последнее, что он хотел в жизни — плестись на учёбу, зная, что сосредоточиться он все равно не сможет. Проверив телефон, он со стыдом понял, что все эти дни, будучи захваченным в водоворот новых ощущений, он попросту забыл о Чимине. Почти четыре дня тот не давал о себе знать. Короткое сообщение от него — "где ты пропадаешь?" — было Чимином проигнорировано. Его друг будто испарился: никаких звонков, шуточных сообщений, бесцеремонных приходов к нему домой. За столько дней тот бы сам к нему не раз пришёл. Заявился бы на пороге, обвиняя в наплевательском отношении к его персоне, что, мол, он нуждался в его внимании, присутствии и прочее, а перед этим оставил тысячу сообщений одинакового характера: недовольные смайлики и крики. Он бы понял, что на него затаили обиду — не в характере Чимина отключать телефон и не давать о себе знать, поэтому сейчас внутри него росло беспокойство.       — Тебя подвезти? — Тэхён зашёл к нему в комнату, застегивая рубашку на запястьях.       — Да, — он написал Чимину в чат после того, как три его звонка были переадресованы на автоответчик. — Отвези меня к Чимину. Надо и его забрать по дороге.       В отцовской машине они ехали молча. Тэхён иногда бросал на него обеспокоенные взгляды, пока он был сосредоточен на другом.       — Тебя так задел мой ультиматум?       —Что? — рассеянно спросил он, забыв на миг, что Тэхён сидит рядом. — Нет.       Он откинулся на спинку сидения и перевёл взгляд на дорогу. Прокручиваемая кем-то асфальтовая река клонила в сон.       — Тогда о чем задумался?       — О том, что придётся снова видеть сонную слюнявую физиономию Чимина.       Тэхён негромко рассмеялся. Пыльные тучи придавливали к земле зеркальные небоскребы, оставляя в воздухе смутное обещание, что сегодня пойдёт дождь или, в лучшем случае, снег. Он перевёл взгляд на хёна. Образ двух братьев, которых они сейчас разыгрывали, был куда неправильнее, чем то, что они оставили за закрытыми дверьми их комнат. Ему было спокойно как никогда. Удовлетворение, заключенный мир, после стольких лет войны с самим с собой, накатывали прибоем в тёплый летний день, усыпляя бдительность. Всё казалось наконец нормальным, как и должно быть. И в тоже время, где-то за выросшей каменной стеной, ворочалось в темноте то, что он оставил, не пожелав забрать с собой в новую жизнь. Оно просачивалось туманом, клочья которого сразу же таяли, стоило ему отвернуться, посмотреть на залитый солнцем берег и утихомирить поднимающиеся волны. Но оно было здесь и будет всегда. Вокруг его убежища, куда он сбегал всякий раз, пытаясь потушить всполохи ярости или разжечь что-нибудь в той пустоте, которую образовали слова других, несокрушимые стены тянули его, приказывали повернуться к ним и смотреть. И он знал, что в одну секунду они могут превратиться в песок и затопить море, перекрыть ему пути отступления тем, что выйдет за ними.       — Передай Чимину от меня привет, — Тэхён поцеловал его целомудренно в лоб, будто они вернулись в детство.       — И всё? — он изогнул бровь, надеясь на продолжение.       — Не опоздай на занятия, — улыбка и намёк, что дверь должна закрыться с обратной стороны.       Он фыркнул, хлопнул дверью и обратился к нему в приоткрытое окошко:       — Хён, тебе нужно подумать о том, как ты будешь меня вознаграждать после каждого успешного дня.       Тэхён покраснел, но не успел ничего ответить, так как младший брат уже подходил к входной двери. Меньше всего Тэхён хотел отпускать его, идти на работу и смотреть на часы, но иначе их тайна, счастье, разрушится за долю секунды. Он тронул машину с места, исчезая с обзора Чонгука.

*****

      Он не спускал палец с кнопки звонка, слушая, как внутри дома раздаются мелодичные переливы. Через пять минут, чувствуя, что его рука начинает затекать, на пороге появился заспанный Чимин с опухшим лицом и бессмысленным взглядом, завернутый в одеяло.       — Привет.       — Угу, — посмотрев на него добрую минуту, Чимин потеснился, освобождая пространство, чтобы он прошёл в дом.       Чонгук расшнуровывал кроссовки, глядя, как Чимин, спотыкаясь, поднимается назад в свою комнату. То, что за его отсутствие в жизни друга произошло нечто важное и значительное, он понял сразу. В комнате творился привычный бардак, только теперь к общей картине прибавились разбросанные банки из-под пива и белые горки выкуренных сигарет. Затхлый запах щекотал ноздри, пыль медленно оседала на поверхности предметов, дополняя полумрак и придавая всему цвет печали. Сам хозяин комнаты лёг обратно в постель, завернувшись в одеяло с головой. Чонгук, минуя ловушки из мусора, пробрался к кровати. Он сел на краешек с прямой спиной, будто за неверное движение на него набросятся или же он затронет леску и спрятанная где-то в недрах стен граната разорвется, высвобождая то, что терзает душу Чимина.       — Что случилось?       — Не сейчас, Гуки. Я очень хочу спать, — хриплым, осипшим голосом пробубнил Чимин.       Если бы он не знал, что это Пак лежит перед ним, то подумал, что его заменили, подложили незнакомца средних лет с приличным стажем заядлого курильщика. Чонгук подвинулся на середину и лёг спиной на него, сцепив руки за шеей. На это ему ответили усталым обреченным вздохом человека, смирившегося со всем и потерявшего интерес к шуткам судьбы, у которой в черновиках были набросаны самые лучшие шутки, над которыми она ещё должна была посмеяться.       — Рассказывай, — и после долгого ответного молчания добавил: — Хочешь, чтобы я использовал все методы, чтобы развязать тебе язык?       Чимин по-прежнему ничего не говорил, не подавал никаких признаков, что он существует. Если бы Чонгук не чувствовал, как опускаются его плечи при каждом выдохе, подумал бы, что лежит на ворохе одеял.       — Юнги? — он выстрелил наугад, но потому, как тело под ним дрогнуло, понял, что попал в самый центр мишени.       Привстав, Чонгук с силой дернул на себя одеяло, лишая Чимина защитного панциря — он лежал, прижав колени к груди и обхватив руками край подушки, зарывшись в неё лицом.       — Либо ты рассказываешь всё, либо я лично иду к этому мудаку.       Тишина, прерываемая их дыханием, тяжелела от атмосферы несказанных слов. Чимин нашёл в себе силы и медленно, словно давно болеющий человек, для которого любое простое движение небывалый подвиг, сел, откинувшись на спинку кровати, и вытянул ноги в шортах. Чонгук смотрел в его лицо, освобожденное от всякого выражения. Пустое лицо, на котором эту пустоту подчеркивали глаза. Чонгук уже видел нечто подобное прежде, и тогда пришлось изрядно повозиться, чтобы привести его в норму. Дав себе обещание обязательно врезать Юнги при встрече, он взял его за запястье.       — Как на счёт завтрака? Самого настоящего плотного завтрака, как на всех этих картинках с идеальными семьями в рекламах?       Слабая полуулыбка через силу.       — Хочешь убить меня? Твою стряпню можно использовать только как биологическое оружие.       — Твоя не лучше. Я чудом остаюсь до сих пор жив.       Он заставил его спуститься, сесть за стол и смотреть, как он хозяйничает на его кухне, выбрасывая просроченное молоко, тухлый кусок сыра и непонятное нечто в пластмассовом контейнере, на которое, будь это фильм, наложили бы цензуру. По тому, как росла гора испорченных продуктов, было ясно, что отец Чимина пребывал в командировке не одну неделю.       — Ты чем вообще питаешься? — брезгливо рассматривая сморщенное авокадо в пакете, спросил Чонгук.       — Энергией космоса, — потягивая через трубочку яблочный сок, ответил Чимин, кутаясь в одеяло, уголок которого подметал пол.       Чонгук, завязав фартук на бантик сзади и наплевав на обороты стрелок, принялся готовить рис с овощами, которые были ещё пригодны для употребления в пищу.       — Ты будешь прекрасной домохозяйкой, способной элегантно подать сгоревший рис и отравить семью, — Чимин прокрутил на столе тарелку, изучая все стороны бедствия на ней.       — И все же это получше того, что я нашёл в холодильнике.       Сам он приготовил себе чай и теперь сидел напротив на него, держа горячую чашку в ладонях, пока Чимин выбирал самые съедобные, на его взгляд, уцелевшие кусочки овощей. Он все также оставался "пустым", словно, оставив свою оболочку, настоящий Чимин отправился в путешествие по известному ему одному маршруту.       — Доедай быстрее. Нам на пару успеть надо.       — Я не пойду.       Предсказуемый ответ.       — Пойдёшь. И не спорь — в этом смысла нет. Ты знаешь, что, в конце концов...       — Я отчисляюсь, — как ни в чем ни бывало сказал Чимин, отправляя в рот горстку риса.       Чонгук смотрит на него не мигая. Суть заявления ещё не обрела формы в его мозгу, не разрослась до размеров, когда из неё можно вывести масштаб последствий, и поэтому ему на мгновение показалось, что он ослышался, но спокойствие, решимость, поселившаяся в углу чужого рта, в безразличном взгляде, доказывало, что его друг не намерен отходить от сумбурного плана. Ведь спланировать такое заранее Чимин бы не смог.       — Ты и раньше заявлял, что уйдешь, — слабые попытки оправдать свои ожидания. Надежда, что всё обернется в полчаса нытья и закончится смехом, глупой шуткой или разбавленным алкоголем.       — На этот раз точно.       — Из-за одного человека? И что потом? Чимин, ты можешь перевестись на другой факультет или вообще поменять университет.       — Может быть. Но не сейчас, — он отложил палочки, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Я хочу уехать, Гуки. Уехать как можно дальше.       Чонгук пристально смотрел в его лицо, сдерживаясь, чтобы не начать трясти его за ворот пижамы. Он не хотел видеть, как его искра, внутренний огонь, теряет яркость, теряет языки пламени, вынужденный подчиняться неведомой силе, запирая себя в тлеющие угли.       — Это не поможет.       — Может, ты и прав. Но мне это нужно, — он посмотрел на него в упор, — ты должен понять.       Чонгук расслабил позвоночник, ладони, сжимающие чашку, опустились на стол. Смирение, сожаление, чувство скорого расставания обрушились на него, стискивая сердце.       — Куда уедешь?       — Не знаю. Возможно, сначала в Японию, потом как сложится.       — Когда?       — Через пару недель. Отец меня поддержал. Хотя у него и выбора как такового не было.       Чонгук глубоко вздохнул.       — Как я без тебя...       — Да здравствует цивилизация! Телефонную связь никто не отменял, — и Чимин впервые с момента его прихода улыбнулся своей привычной улыбкой, будто скорый отъезд в его воображении действительно мог избавить от того, что вынуждало бросать дом, друга и привычные места, тесно связанные с хорошими воспоминаниями.       Чимин подошёл к нему, обнял одной рукой за плечо и клюнул в затылок.       — Сотри эту рожицу. Ты выглядишь как некрасивая девочка, которой собака описала туфельки, — он потрепал его по щеке.       — Ой, да завали, — Чонгук отодвинулся, делая вид, что ему неприятно, когда на самом деле он хотел скрыть свою неловкость, боязнь раскрыться перед ним, то есть попросту пустить нежелательную слезу. За плач у них отвечал Чимин, он же был тем, кто даёт пинка под зад и говорит двигаться дальше.       Пак негромко рассмеялся, и он понял, что его раскрыли.       — Как на счёт марафона классических фильмов?       — После того, как всё расскажешь.       О том, чтобы идти в универ и речи быть не могло. Он остался. Вытянул его из дома за продуктами, заставил вынести мусор из комнаты и открыть окна по всему дому, не обращая внимания на подколы и стариковское ворчание. Он написал Тэхёну короткое сообщение, что, по всей видимости, задержится у Чимина дома и даст знать, когда вернётся. Сегодня он вряд ли сможет оказаться в его постели, пройтись лентой поцелуев по его телу и почувствовать его руки на себе. Чёткие картинки пронеслись в голове, оставляя сладкий привкус, и тут же были отправлены в дальний ящик. Сейчас он нужен Чимину, который снова подносит масляную зажигалку к сигарете, затягивается и ставит на журнальный столик непочатую бутылку вина. Вино перед первым фильмом, заменяющее пиво и исключающее виски с коньяком, означало, что разговор будет длинным или, в крайнем случае, им хватит обоюдного молчания, где каждый из них будет смотреть на мелькающие кадры в экране телевизора и думать о своём.       — Я переспал с ним.       Совпадает с репликой героя, что его мама хочет фургон.       Чонгук ставит бокал с вином на столик и, складывая руки на груди, следит за спором героев.       — Секс с человеком, которого любишь, отличается от секса, где просто трахаешься, сконцентрировавшись на себе, — он делает небольшой глоток вина, взбалтывает остаток. — А ещё такой секс в корне отличается от того, где обе стороны чувствуют взаимную приязнь.       Чонгук невольно вспоминает Тэхёна, и ему становится стыдно за то, что ему так повезло. Так охрененно повезло, ведь всё могло вылиться в непрекращающуюся ненависть к себе и к окружающему миру.       — Я думал, что мне будет этого достаточно. Всего одной ночи. Меня никто не обманывал, не обнадеживал, но вот, что вышло: я не могу смотреть на других. Совсем. Это хуже, чем просто фантазии о том, как трахаешь его. Остаётся жажда, тяга и знание, что это вряд ли повторится, а если и повторится, то будешь чувствовать себя как фаллоимитатор: за надобностью достают, включают, используют, а в остальное время лежишь где-то в тайничке и пылишься.       Чонгук, слегка зардевшись, не то от вина, не то от откровенности Чимина, упорно смотрел на экран, не зная, что сказать. А Чимин тем временем продолжал:       — Я понимаю, что бежать на край света глупо, что вытрясти из памяти такое не выйдет, но мне нужен свежий воздух, другой вид, что-то, что сможет отвлечь. Знаешь, я даже подумывал завести парня. Самого настоящего. Свидание, кино, прогулки — как у обычных парочек. И мне почти удалось, но когда дело дошло до поцелуев, я просто не смог. Представил оставшийся вечер и сбежал. Удивительно, что раньше мне удавалось выбрасывать его из головы и ходить от одной постели к другой, а сейчас даже заставить себя не могу поцеловать кого-то, кто не он, — Чимин запустил пальцы в волосы, смотря через бокал расфокусированным взглядом.       — Ты с ним встречался после той ночи?       — Нет. Да и зачем? — он поставил бокал на стол и взял пачку сигарет. Постучав по ней, он достал одну, взял в рот и подпалил кончик.       — Может, не будешь курить? Ты ведь столько держался. Да и для голоса плохо.       — Хрен с ним. Сменю роль деятельности.       Затяжка, струи дыма поднимаются вверх. Чонгук, вспомнив горький привкус, запах на кончиках пальцев, пересиливает себя и отказывается от возможности закурить снова. Сам он последний раз затягивался ещё до аварии, чтобы поддержать Чимина, который грыз орешки, портя себе зубы, но воспитывая взамен силу воли.       — Извини, что присел на уши.       — Это самая конкретизированная вещь, которую я только слышал от тебя.       — Чё? — он возмущенно посмотрел на него в упор.       — Обычно я слышу поток всего и ничего одновременно…       — Окей, я понял.       — ..не имеющий смысла. Ты можешь ныть из-за свалившейся зубной пасты со щетки на твою любимую футболку два дня, но не пикнешь лишний раз о своих реальных проблемах.       — Заканчивай, а?       — А когда выговоришься тебя, почему-то, терзает совесть, хотя жужжать несколько месяцев подряд о ерунде — это запросто, это как два пальца.       — Ты слегка затянул, тебе не кажется? Я понял твою мысль.       — Это не просто мысль, — будто не слыша его, продолжал Чонгук, — это, блять, глас о том, как твоё молчание меня бесит, и я не знаю, чем могу помочь. Ты знаешь, что люди вокруг тебя могут надумать себе что угодно и трястись, чтобы ты ничего не сделал со своей тушкой? Ты ведь ебобо, непредсказуемый чудила.       — Блять, да понял я уже. Понял. Хватит. Это мой вечер нытья, так что оставь нотации на потом.       Повисла тишина. На экране парочка неудачников спорили друг с другом, как лучше избавить человека от прикованного к нему сейфа.       — Может, передумаешь на счёт поездки?       — Нет.       Чонгук взял бутылку вина, взболтнул жидкость и допил её, не касаясь горлышка. Присутствие Чимина он ощущал тем плотнее, когда близость утраты подступала все ближе и ближе — две недели, и он потеряет возможность видеть его в любое время, проводить вот так вечер и обсуждать абсурдные вещи. Общение с помощью гаджетов, видеть лишь изображение — совсем не то, словно чья-то постановка, искусственность. Видя, как его короткие пальцы тушат окурок, ему захотелось врезать Юнги.       — А что на счёт тебя? Какая причина посмела вычеркнуть меня из памяти? Ты опять головой ударился?       Чонгук сглотнул, подыскивая слова, и невольно покраснел. Обсуждать свои отношения с Тэхёном ему не хотелось. От знания, что за этим последует неловкость, и его щеки на пару дней потеряют свой привычный цвет, он будто набрал в рот воды. Чимин повернулся к нему, облокотился о сидение дивана и подпер голову рукой. Прищурившись, с явным любопытством он принялся рассматривать его профиль. Чонгук ощущал на себе его взгляд, что означало — тянуть с ответом дальше будет подозрительно.       — Причиной был Тэхён.       И потому, как Чимин продолжал на него смотреть, он понял, что от него жаждут подробностей.       — Мы выясняли отношения.       — И как?       — Выяснили.       — Мм, — он задумчиво провел указательным пальцем вдоль нижней губы. — А это ты с пылесосом не справился, или хён просто так в ходе выяснений решил оставить на тебе засосы?       Чонгук машинально провел ладонью по шее и уставился на Чимина, который игриво повел бровями, сдерживая ухмылку. Он вздохнул, прикрыв глаза.       — Давно ты заметил?       — Когда ты чистил овощи.       — И как тебя хватило настолько, чтобы не начать допрос?       — Ждал, когда ты сам скажешь, но, учитывая, что меня затянуло в драму, пришлось немного помолчать.       Чимин сел в позе лотоса и подпер подбородок двумя кулачками.       — Ну и? — в предвкушении истории, спросил он.       — Что?       — Тебя можно поздравить?       Уловив намёк, Чонгук воздел очи к потолку.       — Ничего не было.       — Шутишь? — изогнув бровь, скептическим тоном сказал Чимин.       — Я не хочу это обсуждать.       — Я не верю, что за четыре дня между вами были только игры пылесосов и больше ничего, — видя, как ему становится неловко, как он краснеет, Чимин подался вперед и перешел на громкий шёпот: — Не в ваших характерах останавливаться на планке средней школы.       Чонгук закрыл лицо ладонью, пожалев, что на столике, кроме пустой бутылки не было чего-нибудь крепкого и сильновырубающего. Как раз об этом он и хотел с ним поговорить, и в тоже время хотел никогда не поднимать эту тему.       — Гук, я ведь правильно всё понял? — он внимательно посмотрел на него.       — Слушай, мне, правда, не хочется обсуждать такое с кем бы то ни было. Это слишком личное.       — Он не знает, как это делается между мальчиками?       — Блять, — он откинулся на сидение дивана, полностью капитулируя. Бессмысленно, абсолютно бесполезно защищать свои собственные границы от его прямоты, таранящей любой слой доводов, почему так делать не следует.       — Я вообще не знаю, что он думает.       — О нет, знаешь. И он знает, но боится, — и на вопросительный взгляд добавляет: — Обычная ситуация, Гуки, — вы оба новички. А хён ещё до этого был с девушкой, да и вообще он правильный, поэтому трахнуть младшего брата, хоть и не родного, требует времени на подготовку.       — Боже, перестань так говорить.       — А что тут такого? — он достал ещё одну сигарету, проделал обычные манипуляции и выдохнул дым. — Тебя нужно просветить.       — Пожалуй, обойдусь.       — Да брось. Только не говори, что собрался учить матчасть по гейской порнушке или сидеть на форумах.       — Кое-что я уже знаю.       — Ну-ну. Давай, удиви меня.       Фильм был забыт, полупустая пачка сигарет, чьё отверстие было искривлено в досаде, была покинута — Чимин сосредоточился на нём, на своих советах и охватывал все мыслимые и немыслимые ситуации, при которых можно было эти советы применить. В одну минуту Чонгук жалел, что позвонил в дверь, в другую жалел, что при себе нет ручки и блокнота. Порой он с округлившимися глазами спрашивал, откуда у него такие познания в той или иной области или пристально смотрел, не понимая о чем вообще идет речь.       День близился к завершению, и когда до полного погружения в тусклый мрак оставались считанные часы, небо развеялось, выпуская солнце. Бледное, потерявшее за той стальной ширмой своё тепло, оно вяло, почти что меланхолично скользило лучами по гостиной, скатываясь постепенно в темные углы.       После двухчасовой лекции и примеров из собственного опыта, Чимин устало потянулся.       — Я принесу чего-нибудь из бара, — найдя наконец повод, чтобы улизнуть, сказал Чонгук.       — Только не бери коньяк, который слева.       — А что с ним?       — Я разбавил его чаем, — улыбка, обнажающая весь ряд зубов.       — Твой отец вообще заглядывал туда с проверкой?       — Ну, я ведь до сих пор жив, так что нет.       Выбрав ирландский виски, он зашёл на кухню за пачкой кукурузных шоколадных хлопьев и пошёл назад. Ковёр делал его шаги бесшумными, поэтому, когда он приблизился к дивану, взгляд выхватил лицо Чимина, который смотрел в окно: такое лицо бывает у тех, кто должен принять и решить проблему, пойти против себя, смириться с мыслью, что это уже случилось, что карточный домик разрушен и нужно начинать строить заново — карта к карте, за колодой, пока на месте разрушения не появится замок с башнями. Луч потемневшего золота прикрыл круги под глазами и припухлость, сгладил душевные терзания, но обострил черты лица, сделал его старше, чем он был на самом деле. Чонгук подошёл ближе, сделался видимым для него, и его присутствие вызвало метаморфозу: незнакомец исчез, стирая следы своего пребывания и отдавая место настоящему Чимину. Он улыбнулся, слегка откидывая голову и поправляя волосы.       — Отличная идея, Гуки. Я ещё никогда не заливал хлопья виски.

*****

      Он вернулся под утро. В доме было тихо, но голова воспринимала иначе. Все-таки пойти за дополнительной порцией в ближайший круглосуточный магазин было не самым его лучшим решением, но на то, чтобы сопротивляться напору друга, который исчезнет из страны через ничтожный отрезок времени, не было сил. Он поднялся, прошмыгнул в комнату Тэхёна и, сняв с себя одежду, пропахшую сигаретами, залез к нему под одеяло. Обняв его прохладными руками, ещё хранящими в себе холодный воздух подступающей зимы, он уткнулся ему носом в шею. Тэхён проснулся, прикоснулся к его руке и слегка повернулся к нему, чтобы удостовериться, что он — не сон.       — Надо же, ты так рано, — немного хрипло сказал Тэхён.       — Прости.       Чонгуку показалось, что он проживает вчерашнее утро заново.       — Чем от тебя несёт?       — Всей грустью мира.       — Что-то с Чимином? — он привстал, но Чонгук прижал его к себе, не позволяя портить ту хрупкую иллюзию дополнительного времени.       — С ним всё в порядке. А вот со мной — нет.       Чонгук провел губами от шеи вправо, затем влево, вбирая в себя тепло хёна. Он хотел его. Желание сползло вниз накатом взбитой волны.       — Не сейчас.       — Ты всегда так говоришь.       Он переместил руку к его паху и сжал член через пижамные штаны.       — Чонгук, — Тэхён отбросил его руку, — не сейчас.       Тэхён сел в кровати, отогнул край одеяла и протер лицо ладонями. Чонгук напрягся, чувствуя перемену настроения. На него злятся? Неужели его ложь и смена планов так обидела его? Он рассматривал абстрактный рисунок на пижаме, которая скрывала от него его тело. Вот бы прикоснуться к нему, запустить руку под ткань и пройтись вверх по спине, вдоль гладкой кожи.       — Ты злишься.       — Нет.       — Тогда в чём дело?       Чонгук придвинулся и попытался обнять его двумя руками, но Тэхён встал и направился к выходу.       — Мне на работу пора.       — У тебя ведь выходной, — с недоумением заметил он.       — Сверхурочные.       Дверь закрылась, оставляя его наедине с собой, переваривать то, что только что произошло. Дымчатое небо просачивалось сквозь плотные темные шторы, а он сидел с всклокоченными волосами посередине кровати и не понимал ровным счетом ничего. Его нахмуренный взгляд вперился в стопку книг напротив с перевернутыми названиями. Раздражение высекалось из-под огнива вопросов и падало вокруг искрами. Охваченный зарождающимися язычками пламени, он встал и пошел за ним. Когда он вошел, Тэхён уже стоял под душем — за матовой стеклянной дверью просматривался силуэт его обнаженного тела. Его пижама небрежно лежала возле раковины, что являлось само по себе необычным: Тэхён, в отличие от него, всегда аккуратно относится к любым вещам и их порядку.       — Ты что делаешь? — напуганный внезапным его появлением, выкрикнул Тэхён.       — Принимаю с тобой душ. За четыре дня мог бы и привыкнуть.       — Примешь после меня.       — Но я уже здесь.       Вода лилась прямо на его голову, застилая обзор. Чонгук стоял, как угрюмый кот на улице в сезон ливней. Тэхён откинул мокрые волосы со лба и, смирившись с неизбежным, отвернулся, чтобы взять гель.       — А мне? — с обиженной нотой в голосе сказал Чонгук.       Тэхён молча подал бутылочку геля с цитрусовым ароматом и повернулся спиной. Теряясь в причинах такого отношения к своей персоне, Чонгук приготовился открыть дверь панике и пригласить её на чашечку чая, но вместо этого он обнял его, прижимаясь к мокрой спине всем телом.       — Чонгук, пожалуйста, не надо, — сдавленно произнес Тэхён.       Он чувствовал, как под его руками напрягается каждый мускул хёна.       — Что происходит?       — Ты мешаешь мне принять душ, вот что.       — До этого ты не особо возражал.       — А сейчас возражаю.       Чонгук медленно переместил ладонь к низу живота. Потоки воды нитями водопадов спускались к их ногам. Он прикоснулся влажными губами к уху хёна.       — Поцелуй меня, — попросил Чонгук. — Я не прошу ничего невыполнимого.       "Только хочу удостовериться, что ты не изменил своего решения"       Выдержав паузу, за которую сердце Чонгука пару раз сделало кульбит, Тэхён, не вырываясь из крепкой хватки, повернулся к нему, и накрыл его губы своими. Слишком аккуратно, слишком нежно, пресекая попытки углубить поцелуй тем, что всякий раз отстранялся. Чонгуку это не понравилось. Когда Тэхён снова отстранился, он задержал взгляд на припухших губах, а затем посмотрел ему в глаза. Потемневшие, пропитанные глубиной только ему одному ведомой мыслью, не позволяющие отвлечься от них ни на что другое. Чонгук стоял как загипнотизированный. Дай ему команду смотреть в них вечность — и он не подумает возразить. Капля воды, отделившаяся от общего потока, попала на его нижнюю губу и скатилась к подбородку. Секунда, и она стремится к падению, к таким же разбивающимся каплям, как и она. Секунда, и Тэхён захватывает его губы по новой, отбросив нежность, прижимая к стенке душа и проскальзывая языком внутрь. Он скользит руками по рельефному торсу, ощущая, как возбуждение хёна упирается ему в живот. Ему становится жарко, горячо от прикосновений и действий брата, который прикусывает кожу выше ключицы, опускается ниже и берет его член в кольцо из пальцев. Он стонет, но не отдаёт себе в этом отчёта. Пока его тело в руках хёна, он не замечает ничего вокруг и, как вода, превращается в поток, не имеющий пути и цели. Он сливается со звуками, паром, оседающим на стекле и его щеках; он становится мягче, как глина в тёплой воде и отдаётся жару внутри себя, растущему с каждым ритмичным действием Тэхёна, его языком, его укусами и тем, что он вдыхает его воздух рядом с ним.       Стон тает в губах. Он обнимает его за шею, чтобы окончательно не упасть на кафель. Его волосы сжимают, слегка прикусывают нижнюю губу, а он, закрыв глаза, чувствует как нечто, теплее и вязче воды, сползает по коже к водостоку.       Он ещё какое-то время стоит один под душем, приводя себя в порядок, возвращая к будничной жизни, которая поджидает его, стоит лишь выйти из обители паров. Тэхён уходит первым, чтобы приготовить завтрак и встретить отца, поддерживая тем самым хиреющую с каждым днем видимость нормальной семьи.       — Ты скажешь, что случилось? — он сел за стол, чувствуя, как с мокрых волос капнуло ему за шиворот футболки. Тэхён поджаривает овощи и готовит омлет.       — Сегодня мне нужно увидеться с Бора, — не отвлекаясь от готовки, отвечает он.       Чонгук замирает с соком в руке на полпути ко рту. Что-то кольнуло в груди и откликнулось тупой болью.       — Поэтому ты вёл себя странно?       — Да.       Но он чувствует фальшь, настоящую причину, которая своим масштабом не помещается в простенькое "да" и проглядывается в складке между бровей, в стуке ножа, режущего не то лук, не то волнующую его мысль.       — Ты сказал отцу?       — Когда ты был у Чимина.       Чонгук не задаёт больше вопросов, представляя себе отца, который должен вот-вот появиться на нижней ступеньке лестницы, отодвинуть стул и сесть напротив него. Он предчувствует натянутую тишину, и ему хочется подняться к себе или выйти за дверь. Впервые он пожалел, что у них нет собаки. Но оставить хёна он не может.       — Ты жалеешь, что бросил её?       Он не признается даже самому себе, но ему страшно быть его сожалением, ошибкой, и вина давит исполинские стены в его мире, натягивая их, как воздух внутри шарика. Тэхён раскладывает вокруг него тарелки с едой.       — Нет, — его голос мягким бархатом щекочет кожу. Он наклоняется и целует его в шелковистые влажные волосы, — совсем не жалею.       Он вовремя делает шаг назад, услышав привычный скрип ступеньки, которую никто так и не соизволил починить. Отец бросает им "доброе утро", занимает своё место, кидая быстрый взгляд на Тэхёна, и завтрак проходит по привычным нотам, с тем отличием, что Чонгук не может прочитать ничего на лице отца, что тот думает по поводу расторгнутой помолвки Тэхёна.       Всё как обычно. Всё нормально. Абсолютно нормально. С тем отличием, что в конце, когда отец уходит на работу, он может себе позволить поцеловать его.       Их жизнь размеренно идёт вперёд. Только теперь ему приходится свыкаться с новыми новшествами и поправками. Так, он теперь вынужден социально адаптироваться, позволяя другим сидеть на месте Чимина, который вовсю составлял списки вещей, которые ему понадобятся в Японии. Каждую свободную минуту он проводил с Тэхёном, стоило ему вернуться с работы, и он не мог отойти от него ни на шаг. Им приходилось быть осторожными. Несколько раз они были на грани разоблачения, но Тэхён, который, казалось, прислушивался к любому колебанию воздуха, вовремя реагировал, когда он в принципе забывал о предостережениях.       Встретившись с Бора, Тэхён два дня ходил сам не свой, и на его вопросы отвечал бесцветно и уклончиво. Он даже не прикасался к нему, и Чонгук интуитивно понимал, что ему нужно скрыться с его обзора, старался не выходить лишний раз из комнаты. После странной бури, царившей в душе Тэхёна, их отношения вошли в привычную струю, но объяснений он так и не дождался.       Так прошла неделя. Он был ослеплен счастьем и в тоже время обнажен до такой степени, чтобы улавливать любую смену оттенков настроения хёна. Он никогда не чувствовал себя настолько собой, таким цельным и реальным. Ему хотелось поделиться этим чувством с остальными, выйти за дверь, остановить какого-нибудь незнакомца и говорить что угодно, лишь бы это было то, что в полной мере отразило бы случившуюся перемену. Бесконечное притяжение, сплавление их связи в одно и полный отказ датчиков управления. И он думал, что так будет всегда.       Когда занятия заканчивались, он отправлялся в небольшое уютное кафе, где его ждал Чимин, потягивающий сладкий кофе. Часы пролетали незаметно, и дата вылета неумолимо росла на горизонте. От него не скрылось, что Чимин становится с каждым днём более поникшим и тихим, и тогда он снова принимался уговаривать его остаться, но его слова странным образом возвращали уверенность Чимину в правильности выбора, и он добавлял к перечню вещей ещё с десяток. Ему же оставалось лишь поддерживать его.       — Гуки, он ведь не навсегда уезжает.       Был вечер, он только что вернулся домой, помогая перед этим Чимину складировать всё имущество в чемоданы. Как всегда он надеялся, что в последний момент всё обернется вспять, планы рухнут, и произойдет нечто важное, важнее причины, послужившей такой перемене в его жизни, но закрыв последний чемодан, он понял, что отъезд такой же неотвратимый, как и начинающийся мелкий дождь за окном.       Он стоял, прислонившись к дверце холодильника с жестяной банкой спрайта в руке.       — Ты не знаешь Чимина? Сначала это Япония, а потом его занесет в Гонолулу, где он будет учиться шить юбки из кокосов.       — Не преувеличивай.       — Я преуменьшаю.       Тэхён, засучив рукава рубашки и обнажив крепкие смуглые предплечья, завязывал фартук. Он следил за каждым его движением: спокойным, стройным и без всякой суеты. Оставить его заниматься своим делом было бы нелепо, поэтому он подошел сзади, поставив на стол спрайт, и обвил руками его талию.       — Ты мешаешь мне готовить.       — Ищешь себе оправдание? — он положил подбородок ему на плечо.       — Ты это на что намекаешь? — с театральным возмущением спросил Тэхён и отложил нож. — Хочешь сам приготовить ужин?       — Когда я захочу остаться единственным наследником, то непременно одолжу твой фартук.       Тишина разлилась вокруг, такая естественная и уютная, навевающая легкий сон и обещающая безопасность. Он уткнулся носом в участок кожи возле уха и глубоко вдохнул. Тэхён непроизвольно повел плечом. Доля секунды, смещение рук чуть ниже, и его прижимают к столешнице, впиваясь поцелуем в губы. Тэхён держит его лицо в своих ладонях, и он растворяется от его близости, прикосновений, как сахар в горячем кофе. Он не перенимает инициативу, ему нравится, когда Тэхён решает за них двоих, какой будет поцелуй, куда переместятся руки, будет ли продолжение или тепло его пальцев на щеке лишь кратковременно. Он не знал, сколько они так стоят. Его губы теряли чувствительность, немели, и, казалось, что они уже вовсе и не принадлежат ему.       Глухой звук, такой знакомый, но из-за нахлынувших эмоций потерявший значение. На задворках разума замельтешила крыльями запоздалая мысль, но времени обратить на её внимание уже не оставалось.       — Мальчики! Я... дома.       Лед паники скрутил его внутренности в тугой узел, и он распахнул глаза. Он стоял к отцу спиной и всё, что мог видеть — это наполненные страхом глаза Тэхёна, разделяющего ужас разоблачения и последующие жалкие попытки оправдаться. Тэхён отстранился от него — стремительно, будто он страдал чумной заразой — и, побледневший, посмотрел на отца. Ему самому смелости это сделать не хватило, но он затылком чувствовал весь трагизм ситуации, слышал, как последние песчинки их обычной жизни падают на горку в часах, которых уже не перевернуть. Ноги приросли к полу, позвоночник простреливал холод, и он бессознательно перенесся в тот далекий момент, когда мать застала его за нарушением правил, только теперь всё было по-другому — он не просто нарушил правило, он сознательно перешёл границы, втянув сюда и хёна. Ожидание наказания накатывало на него подступающей лихорадкой. Он вцепился в столешницу, чтобы удержаться на ногах, так как панический трепет в спешке обрезал провода соединения с центром управления. И он начал мысленный отсчет.       — Отец, — дрогнувшим голосом произнес Тэхён.       Ему не ответили.       На пятой секунде послышался неспешный тяжелый шаг отца, который направился в свой кабинет. Тэхён глубоко выдохнул, пряча лицо в ладонях, а он оставался недвижим, прислушиваясь к своему замедленному гулкому сердцебиению и вращению Земли.       Всё было так прекрасно, идеально. Он знал, что это должно было случиться — не сегодня, так через день, месяц, год — и ощущение стыда, покрывавшего его с ног до головы, перемежалось с облегчением. Одна из стен рухнула, заваливая собой пляж, как оползень. Падающие булыжники, мелкие острые камни душили море, превращая его в сушу.       Наверное, процесс внутреннего разрушения прорисовывался на его лице, потому что Тэхён с беспокойством окликнул его. Не дождавшись от него ответа, он обнял его, как в детстве, в желании защитить.       — Что будем делать? — слабо подал он голос, зарывшись лицом в его рубашку.       — Не знаю. Да мы, впрочем, уже всё сделали.       Они не решились выйти за пределы кухни, продолжая находиться на одном и том же месте, словно так они могли на что-то повлиять. Спустя время, когда потребность в ужине отпала, отец появился в коридоре. Он скользнул по ним взглядом, полным решимости и серьезности, от которого в его груди сердце сделало кульбит и засосало под ложечкой.       — Нам нужно поговорить, — безапелляционным тоном сказал отец и прошел в гостиную.       Тэхён сел на диван, рядом с отцом, разместившимся в кресле, а он, плетясь за хёном, как на плаху, сел чуть поодаль, ближе к коридору и лестнице.       Молчание затягивалось. Никому из присутствующих быть здесь не хотелось. Он вперился глазами в ворсистый ковер, изучая его цвет и мелкие крошки мусора под кофейным столиком. Краем глаза он заметил, как отец снимает очки, сжимает переносицу в уставшем жесте большим и указательным пальцами правой руки, а Тэхён сцепляет пальцы в замок.       — Как давно?       — Сложно ответить, — выдержав паузу, ответил Тэхён.       — Видимо недавно, иначе ты бы не расторгнул помолвку, — холодно заметил отец.       Он съежился, прижав колени друг к другу. Интуитивно он понимал, что разговор идёт не в ту сторону.       — Я ведь сказал, что это сложно объяснить, — вкрадчиво, будто объясняя одно и то же взрывному характером ребенку.       — Так попытайся! Ответь, почему я прихожу домой с работы и застаю вас, целующихся, на кухне? — отец посмотрел на Тэхёна в упор цепким взглядом, ожидающим всего одной маленькой оплошности, чтобы выплеснуть на него всё то, что творилось у него сейчас внутри. — Что произошло, что вы… что вы так сблизились?       Тэхён прикрыл ладонью глаза, протер лоб.       — Пап, он не виноват. Это я, — продолжая смотреть на ковер, сказал Чонгук.       — Гуки, — Тэхён резко обратился к нему, давая понять, чтобы он не лез, но он пропустил его предостерегающий выпад мимо ушей.       — Это началось намного раньше, чем ты думаешь. И первым, кто начал всё портить — был я.       — Насколько раньше? — отец подался вперед, уперев ладонь в колено.       — Почти после их переезда к нам.       Тэхён удивленно уставился на него, явно не ожидавший такое услышать.       — Боже, — отец прикрыл глаза, затем перевел взгляд куда-то правее, чтобы на секунду стереть их присутствие.       Он слушал усиливающийся гул в ушах и представлял, что его здесь нет, что всего этого разговора нет.       — Ён Хи не должна узнать. Не сейчас. Вы поняли?       После того, как они безмолвно кивнули, отец снял очки и положил их на столик.       — Чонгук, выйди.       — Папа?       — Я сказал, выйди. Мне нужно поговорить с Тэхёном, — строго сказал отец. Подобным тоном он не обращался к нему уже очень давно.       Бросив на хёна тревожный взгляд, опасающийся, что стоит ему закрыться в комнате, как тут же кто-то появится на пороге и заберет его у него навсегда. Произнеся одними губами "иди", Тэхён подбадривающее улыбнулся ему, зная, что его ноги сейчас воспринимают твердость пола, как зыбучие пески.       Оставив гостиную и марш ступенек позади, он грохнулся на пол своей комнаты, прислонившись к холоду стены спиной. Их голоса долетали до него слабым эхом. Всевозможные сценарии лезли ему в голову, один хуже другого. Тыльная сторона ладони ритмично прикладывалась о паркетное покрытие. Удар, снова удар и непреходящая дрожь в руках, которую он был не в силах обуздать, вернуть контроль над своим телом. Он оттягивал волосы, проводил по ним вниз и снова оттягивал. Зазубренное будущее, которое им хотел уготовить отец, незримо набирало силу, готовое проявить себя по одному щелчку пальца или слову.       "Ты знал, на что шёл, теперь терпи", — внутренний голос дал ему пощечину.       Он знал. Знал и Тэхён. Оба поставили печать на обоюдном согласии уничтожить семью, и поворачивать назад было бы предательством.       Тэхёна не было долго. Так долго, что его тревога успела измотать его настолько, что сон навалился на плечи свинцовым валуном. Когда дверь рядом с ним открылась, угрожающе близко пройдясь перед глазами, он бессмысленно смотрел куда-то в сторону стола.       — Гуки?       Услышав его голос, он тут же вскочил на ноги.       — Что он тебе сказал?       — Ничего такого, что я бы не предвидел.       — Тэхён, — отбросив его попытку придать ситуацию простоту, он нахмурился, требуя ответ.       — Всё в порядке. Давай спать, я устал, — кинув размытый ответ, он лёг на его кровать, накрыв лоб тыльной стороной ладони.       Приблизившись к нему, он увидел во всей его расслабленной позе и закрытых глазах, до чего разговор с отцом его вымотал. Выключив свет, он нырнул под одеяло, прижавшись к нему. Тэхён повернулся набок, обнимая его и зарываясь носом в его волосы.       — Ты ведь солгал, верно? Всё далеко не в порядке.       — Я люблю тебя, — вместо ответа он поцеловал его в лоб, зная, что после признания никаких вопросов больше не последует.       Объятия ослабли, дыхание стало ровным и глубоким, и только по напряжению, не отпускавшему Тэхёна даже во сне, он понял, что утро будет не из лёгких. Что ему придётся вступить в первый этап борьбы за него. Сначала с отцом, затем с Ён Хи, а дальше, если потребуется, и со всем миром.

*****

      Слоняясь по комнатам от безделья, Чимин словил себя на том, что готов закричать от равнодушной тишины, прерываемой игравшей музыкой или фильмом. Если бы не Чонгук, чьё общество скрашивало подступающий вечер, он бы продолжал лежать под одеялом, пока однажды его трупик не нашла бы соседская собака. Ему приходило по сотне сообщений от всевозможных знакомых, спрашивающих, где он и приглашающих его туда-то и туда-то. Даже зануда Пакче обеспокоился его отсутствием и прислал список заданий, которые нужно было сделать. Вереница телефонных номеров предоставляла право выбора — набери любой и пошли прочь скуку, но стоило ему вчитаться в то или иное имя, как его мутило, и он отбрасывал телефон подальше от себя.       Он открыл холодильник, недовольно поморщился и закрыл его. Затем снова открыл, надеясь, что за секунду домашний эльф успел положить на полку пару вкусностей. Он сварил кофе и вылил половину, не вытерпев горький вкус — сахар кончился, молоко превратилось в кефир. Его пижама стойко принимала порцию новых пятен и впитывала сигаретный дым три дня. От бесконечного звучания музыки у себя в комнате у него сводило зубы, но выключать её он не стал, потому что боялся звонкого, онемевшего пространства. При Чонгуке он возвращался, тот старый он, который многозначительно улыбался, замечая румянец на щеках друга от сказанных им слов, а потом сникал с хлопком двери и выглядел не лучше какого-нибудь привидения.       Входящий звонок отвлек его от созерцания дерева за окном. Он посмотрел на экран, брови приподнялись в удивлении.       — Ээй, Чимин~а! Как поживаешь? — раздался громкий басовитый голос.       — Привет, Юн. Лучше всех, а ты?       Он попробовал вспомнить лицо давнего друга, но вышло слишком размыто. Чимин дружил с ним со времен младшей школы, пока его семья не переехала, и у него не остался только маленький обрывок нити, чтобы давать о себе знать на дни рождения или когда номер изменится. Слишком много воды с тех пор утекло, что теперь не сразу вспомнишь, как им удалось подружиться. Сейчас, он был уверен, их жизни разительно отличаются друг от друга.       — Слушай, Чимин~а, я тут в Сеуле проездом, ты ведь ещё не изменил свой адрес?       — Нет, — мысленно он знал, что тот хочет предложить.       — Отлично! Давай встретимся сегодня?       Чимин обвел взглядом комнату, словно впервые здесь очутился, и сказал себе "почему бы и нет?", смутно отмечая, что такое его решение порой делает жизнь излишне яркой, ярче, чем она того требует.       — Хорошо. Пришли мне адрес.       Выйдя из дома, он с неудовольствием поежился от холода, покосился с укором на небо, будто оно повинно в том, что обманом вытеснило собой тёплые весенние денечки, и отправился на автобусную остановку.       Он узнал его не сразу, что нередко случается с теми, кого долго не видишь. Юн первым помахал ему рукой. Это было обычное кафе: тихая фоновая музыка, кофе с сахаром и молоком, ярко и тепло. Чимин сел на мягкий диванчик напротив друга, отвечая ему приветливой улыбкой — не такой, какой он встречал Чонгука, а дежурной, но не лишенной теплоты, чтобы человек не чувствовал рядом с ним дискомфорт.       — Подумать только! Ты почти не изменился, — веселое живое лицо, располагающее к себе каждого. Эдакий хороший парень для всех.       — А я вот тебя не сразу узнал.       — Видишь ли, в последнее время я зачастил со сменой имиджа, — он смущенно провел по длинным густым волосам, чьи кончики были выкрашены в цвет электрик и доходили до плеч.       Чимин заметил тату на ребре ладони, задержал взгляд на подведенных глазах и пирсинге вверху брови. Юн улыбнулся уголком рта на то, что его неприкрыто рассматривают, и он поспешил загладить свою оплошность.       — Круто выглядишь.       — Спасибо, — короткий смешок. — Хочешь, и тебе что-нибудь добавим? Вижу, ты красился в рыжий цвет.       Он машинально коснулся челки, зная, что природный цвет волос неумолимо возвращал свою территорию, и рыжий цвет бледными вымытыми прядями выглядел жалко и побеждено.       Пока они обсуждали внешний вид, официантка подала кофе, который Чимин немедленно обнял, грея руки. Разговор перешёл на настоящее, плавно перетек в прошлое, и они заново знакомились, восполняя пробелы. Так он узнал, что Юн много путешествует, повержен искусством, и сам хочет пробиться в это самое искусство. Его увлечения захватывали Чимина, пробуждали отблеск зависти и восхищения, когда Юн показал одну из своих работ — скульптуру мужчины из глины. Сам он не сказал, что отчисляется из университета и собственноручно скатывает свою жизнь в дерьмо.       Вечер наполнялся людьми, парочками и уставшими офисными работниками. Они много смеялись, говорили и пили вторую порцию кофе.       — О, извини, — Юн прервал его на полуслове какой-то шутки, чтобы ответить на звонок.       Чимин принялся разглядывать дно чашки, заполненное жалкой кофейной лужицей, которую он так и не решился выпить. Юн с кем-то спорил — вяло, заранее зная, что даст согласие. Он спрятал телефон в карман брюк и ещё раз извинился.       — Меня тут на вечеринку пригласили, не хочешь пойти со мной? — видя, что он хочет пойти на попятную, Юн опередил его: — Забудь о неловкости. Там будет толпа, приходящейся друг другу незнакомцами.       Сомнения одолевали его ровно три секунды, прежде чем взять парку и пойти следом за ним. Вечеринка. Родная стихия. Он сделал усилие над собой, убедил себя, что ему хорошо, что пара капель алкоголя вернут расслабленность и он отмахнется от уныния, как от пролетающей осы.       С уверенной надеждой он шагнул за порог незнакомого дома. Подобных домов он повстречал много, поэтому, исходя из опыта, определил, какой контингент личностей ожидать, сколько алкоголя будет и кого будет больше: парней или девушек, стоило посмотреть на хозяина этих стен. И он не ошибся. Почти одни студенты, с тем отличием, что здесь, по-видимому, собрались подвиды всех факультетов гуманитарного направления: фотографы, художники, музыканты, актёры и т. д. Которые жаждали поделиться своими талантами, работами, мыслями, а затем напиться и сделаться обычными людьми с тонким определенным восприятием мира. Публика успела разогнать кровь первым шотом, и его приняли, как давно потерянного друга.       Юн представил его круглолицему парню, хозяину дома, чей нос, как восклицательный знак, делал глаза меньше и приковывал внимание только на него. Он исчез через секунду, скрывшись в гуще толпы, оставляя им право выбора, чем себя занять.       — Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю, — взгляд Юна кого-то выловил, и он взял его за запястье.       Он повел его через толпу в просторную гостиную с высоким потолком, где в дальнем углу разместился узкий длинный стол, за которым сидели двое. Пока вокруг люди наполняли дом шумом, движениями, эти двое что-то увлеченно обсуждали, смотря в экран ноутбука, выделяя себя из толпы. Из-за полумрака, запаха пота и спиртного у него немного кружилась голова, поэтому он не сразу понял, кто сидит перед ним. Музыка звучала здесь более отдаленно, что помогло ему четко слышать присутствующих. Юн представил его высокому парню, который поднялся и пожал ему руку, а когда пришел черед Юнги, тот, переведя взгляд на Юна, сказал будничным тоном, что они знакомы.       — Правда? Что ж, тем лучше! — радостно произнёс высокий парень.       Он сел напротив Юнги, тщательно делая вид, что перед ним голая стена. Как Чимин понял, до их прихода они обсуждали музыку. Как вообще можно что-то слушать, вести серьёзный разговор, когда у тебя под носом вечеринка и море возможностей сделать вечер интереснее, он не представлял.       — Так вы вместе учитесь? — спросил у него Юн.       — Можно и так сказать — у нас разные кафедры, — он бросил на Юнги взгляд, но тот даже не смотрел на него.       На миг его охватила злость, удушающая ревность и досада, но вовремя опомнившись, он перевёл взгляд на свои руки, переменно складывая их на коленях.       — Это не ты был тем вокалистом в последней его работе? — поинтересовался парень, имя которого он никак не мог вспомнить.       — Да, это был он, — Юнги, опередив и ответив за него, неторопливо сделал глоток воды из прозрачной бутылки.       Чимин вздрогнул, невольно вспомнив их последнюю встречу.       — У тебя потрясающий голос! — узкие чёрные глаза одобрительно воззрились на него, и он покрылся непрошеным румянцем. — Если будет время и желание приходи ко мне в студию. У меня как раз есть несколько песен под твой голос.       — Эй, Чимин~а, соглашайся. У него платиновая студия, так что заявить о себе будет гораздо легче.       Чимин посмотрел на Юнги, и от него не ускользнуло его опущенные уголки рта и то, как он сжимал и разжимал пальцы. Продолжая на него смотреть, он ответил:       — Хорошо, я подумаю, — Юнги бросил на него взгляд, значение которого он не смог определить, и продолжил: — Только сейчас я вряд ли смогу — мне нужно лететь в Японию.       — Вот как. Тогда, как прилетишь, обязательно зайди, — и ему протянули визитку.       Чимин взял её, пробежал глазами и сунул в задний карман джинс. Дальше разговор развивался более гладко за счёт того, что Юн и этот парень сами по себе были общительными и за счёт того, что он, разговаривая, вставляя шутки и отвечая на вопросы, избегал зрительного контакта с Юнги, который предпочитал молчать. Чимину, на удивление, не требовалось даже алкоголя — он понемногу расслаблялся, благодаря Юну, доводившего его рассказами об учёбе в художественном университете до слез. Так, чувствуя напряжение в животе, когда от боли не можешь смеяться, он скользнул ногой в сторону Юнги и столкнулся с ним. Тот отдернул свою ногу от Чимина, проведя рукой по шее, и всем видом показывая, что ничего не произошло. Улыбка медленно сползла с его лица.       Ванджун (Чимин наконец-то дождался, когда его назовут по имени) перешёл на другую тему, давая им передышку от Юна. Он спросил о чем-то Юнги, и пока тот отвечал, размеренно жестикулируя рукой, Чимин снова коснулся его ноги, повыше щиколотки. Сбившись на полуслове, Юнги хотел было переменить позу, но Чимин взял его ногу в плен, сжимая её своими щиколотками и слегка притягивая к себе.       — Ты чего остановился? — спросил Юн.       — Ничего. Задумался немного, — скрывая напряженность, ответил Юнги.       — Не обращай внимание, Юн. В последнее время это для него нормально.       Чимин настороженно покосился на Юнги, прикидывая в уме, что за его отсутствие могло произойти. Юнги на выпад друга ничем не ответил, тем самым подтверждая сказанное.       До минуты, когда пришло время уходить, — понял он это, почувствовав накатывающую усталость и желание вернуться к одиночеству — он не выпускал из плена его ногу и всякий раз, проходясь по ней в осторожно жесте, ощущал теплую волну внутри, когда не встречал никакого сопротивления.       — Думаю, мне пора, — посмотрев на экран смартфона, произнёс он извиняющимся тоном.       — Да ладно? Уже уходишь? — разочаровано произнес Юн.       — Мне завтра рано вставать, — солгал Чимин.       Возможно, если бы не Юнги, он остался ещё на два-три часа. Все-таки Юн нравился ему все больше и больше.       — Я вызову тебе такси.       Он поблагодарил за всё, попрощался и сказал, что подождет такси снаружи. Стоя на ступеньках дома, Чимин вытащил из кармана парки смятую пачку сигарет и достал из скудных остатков одну. Холод затрагивал уши и морозил кончик носа. Оглянувшись на дом, где голоса, смех и бит сплелись в гулкое биение, он почувствовал себя изгнанником, выброшенным командой с корабля. Щелкнув зажигалкой, он затянулся и выбросил дым в черное небо. Созерцая подступившую тишину к соседним домам, Чимин не сразу заметил, что кто-то встал рядом с ним. Увидев Юнги, бесплодно щелкавшего колесиком зажигалки возле сигареты, он молча протянул свою. Склоненное лицо над маленьким желтым огоньком, прикрытые глаза, втянутые щеки и мерцающая искра сигареты, уменьшающая с каждым блеском в темноте. Чимин был взволнован его появлением и искоса бросил взгляд на его ботинки. Запах его ментоловых сигарет смешивался с обычными без фильтра.       — Что в Японии?       Неожиданный вопрос разрезал тишину. Юнги спросил как-то безучастно, небрежно, будто речь шла о чем-то будничном, но факт того, что он пришёл сюда, чтобы задать этот вопрос говорил об обратном.       — Внеплановые каникулы, — в тон ответил Чимин.       — Надолго? — Юнги выдержал паузу, и рука с сигаретой нерешительно зависла у рта.       — Почему ты интересуешься?       — Если это сверхсекретно, тогда не отвечай.       Чимин провёл взглядом подъезжающую машину и вздохнул с облегчением, когда она проехала мимо. Поведение Юнги, наверное, навсегда останется для него загадкой. Всё, что относилось к нему самому — будет загадкой. Главное, не делать с ним поспешных выводов: только воспримешь всерьез какое-то слово, прикрепишь к нему цветы надежды, как оно незаметно, по-тихому, вспырнет тебе глотку.       — Я отчисляюсь из университета.       — Ясно.       Ком подступил к горлу, давящий посередине, не дающий ему нормально сглотнуть, и он, обозлившись на себя за это, вдавил ногти в ладонь, заставляя себя глотать горький дым. Жёлтые фары очередной машины выхватили их силуэты из тени. Такси остановилось перед домом, просигналив два раза. Юнги, сделав затяжку, бросил окурок наземь.       — Хорошей поездки.       Он направился к дому, а Чимин почувствовал, что он не обрывок сигареты кинул на асфальт, а его. Растоптав собственную сигарету, он сел в такси, ни разу не обернувшись.

*****

      Они сидели в одном из кафе, прилегающих к аэропорту. Большую часть багажа Чимин заранее отправил отцу в Японию, так что сейчас при нем был рюкзак и небольшой темно-зелёный чемодан, который с наклейкой жался где-то к другим. До рейса оставалось чуть больше часа. Казалось, это ничтожное время впору использовать для насыщенного общения, заверений в полугодичной тоске или, может, даже для слез, но между ними, прямо над гладкой поверхностью столика, висела аура безнадежности и уныния. И усиливалась эта туча перекатыванием стаканов с кофе по кругу. Чимин скользнул взглядом по темным кругами вокруг глаз Чонгука и вспомнил, как утром старательно замазывал косметикой свои.       — Если мы ещё одну секунду просидим в тишине — я не выдержу и куплю тебе билет на самолёт.       — Прости, я не выспался, — сонно, не отрываясь от нетронутого остывающего кофе, отозвался Чонгук.       — Надеюсь, это я возбудил твою бессонницу?       — Ага, вспомнил, как застал тебя в ванной за депиляцией ног.       — Мы же условились не вспоминать об этом, — шепотом сказал Чимин, озираясь на людей за соседними столиками.       Приятный женский голос в динамиках объявил посадку на рейс Сеул-Тайбей.       — А если серьёзно, в чем причина? — он упер подбородок в сложенные кулачки. — Давай только без "у тебя же рейс", "эта наша последняя встреча перед разлукой", "у меня другой, мы не можем быть вместе", — Чимин комично передразнил голос Чонгука.       — Отец видел нас.       Чимин, приоткрыв рот, в шоке смотрел на него. Рядом прошла женщина, громко разговаривая по телефону, шаги людского потока эхом разносились в здании, внося долю умиротворенности.       — Вы...       — Просто целовались.       Чонгук с горечью бросил улыбку, будто так можно было завуалировать и преподнести отцу в щадящем варианте правдивую истину.       — И?       — И всё в полной заднице.       Понурый вид Чонгука побудил бы любого отдать последние деньги, лишь бы на его лице отразилась хоть какая-то радость к жизни. Чимин посерьезнел, откинулся на металлическую спинку стула, отмечая, что его проблемы в один ряд с такими не поставишь.       — Что хён?       На вопрос Чимина Чонгук поставил локти на стол и провел руками вдоль волос, сцепляя их на шее и шумно выдыхая.       На следующее утро он проснулся от того, что Тэхён, окутанный свежим запахом шампуня, целовал его в лоб. Сонно продирая глаза, он приподнялся на локте и посмотрел одним приоткрытым глазом на него.       — Хён?       — Гуки, мне надо уходить, — негромко сказал Тэхён.       — Куда? — стряхнув полностью сон с плеч, он непонимающе уставился на него. Тут он заметил, что на нем надето пальто, а в коридоре светит уголок его чемодана. — Тэхён, куда ты собрался?       Он хотел вскочить с кровати, но Тэхён, мягко надавив на плечо, остановил его и присел рядом, на самый краешек.       — Я побуду у Хосока какое-то время, пока не подыщу квартиру, а ты будь здесь.       — Что ты несешь? Зачем тебе к Хосоку? — всматриваясь в его глаза, горизонтальную линию рта, Чонгук сам нашел ответ. — Это отец, я прав? Он сказал так сделать? — чувствуя нарастающую горячую волну в области груди, перекидывающую дрожь в руки, он желал что-нибудь разбить: что-нибудь такое, что разлетелось бы с дребезгом на тысячи осколков и продолжало бы свое звучание снова и снова, повторяя тот грохот распадающихся стен внутри.       — Гуки, нам никто не запрещает видеться, но лучше мне здесь не появляться, — Тэхён, словно неразумному ребенку пытался вкрадчиво объяснить мысль, обуздать пляшущие язычки пламени в глазах. — Ничего хорошего не выйдет, пока отец будет видеть нас вдвоем и знать, что мы в доме одни в его отсутствие.       — Что он тебе сказал? — Чонгук резко сел, отталкивая его руку. — Дай угадаю: прекратить со мной видеться. Если мы будем порознь, то всё между нами утихнет само собой, верно?       Тэхён молча смотрел на него: с толикой грусти, подавленности и ответственности, понимания, что в их команде роль взрослого, принимающего на себя удары, отведена ему.       — Я не отпущу тебя, — и в подтверждение своих намерений он сжал его руку, ощущая мягкость пальто.       — Гуки, я никуда не исчезну.       — Тогда пообещай мне, что заберешь меня. Скажи, что не бросишь меня.       Он выглядел ребенком. Отчаявшимся ребенком. Жалким, откинутым в прошлое и не отличающего, когда ему преподносят чувства от чистого сердца, а когда — из жалости, чтобы он наконец успокоился.       — Обещаю. Только не натвори глупостей. Дай мне слово, — Тэхён погладил его по щеке свободной рукой и, пригладив топорщащиеся волосы, придвинул его лицо к себе.       Чонгук долго смотрел в его глаза в поиске малейшего намека на притворство, песчинку лжи. Страх остаться наедине с собой никуда не исчез, наоборот, он будто ждал момента, когда нить, опутывающая его пальцы, исчезнет за дверью вместе с Тэхёном и он сможет поглотить его без остатка.       — Хорошо, — абсолютно того не желая, он согласился, не разрывая с ним зрительный контакт.       Перед тем, как уйти, Тэхён поцеловал его напоследок: с легким нажимом губ, чтобы вовремя остановиться и не пойти дальше, он забрал его вкус и запах, оставив после себя шлейф цитрусового шампуня и аромата зеленого чая. Услышав щелчок дверного язычка, Чонгук вперился невидящим взглядом в дверь. Вокруг все разваливалось, распадалось на уродливые куски и беспрерывно падало. Комната оставалась неизменной, но он знал, что от полного хаоса, настоящей свободы и полноты звуков, её отделяет сложная и бесполезная форма, в которой она вынуждена существовать. И он такой же, как и любая вещь в ней, заключенная в свою тюрьму.       Спустившись вниз, он начисто забыл о данном обещании и направился к отцу. В такой час верхняя одежда и чемодан отца, оставались на своих местах, а значит, он сам желал поговорить с сыном. Открыв дверь в кабинет, он застал его у окна со сложенными в замок руками за спиной.       — Ты выгнал Тэхёна, — ледяным голосом сказал Чонгук.       — Так будет лучше для вас обоих, — не отвлекаясь от созерцания погоды, ровно ответил он.       — Лучше? Как именно лучше? — пара шагов вперед, нарастающий клекот в душе.       — Возможно, это последствия твоей травмы, которую нанесла твоя мать. Ты ищешь в нём того, кто сможет тебя защитить, ты думаешь, что он будет для тебя цитаделью всего и главным убежищем. Ты путаешь любовь с привязанностью.       — То, что сделала мне она, никаким боком не относится к нему, — он смотрел в профиль отца, отчеканивая каждое слово. — Ты не знаешь, что я чувствую. Что между нами. Ты хочешь думать, что я психически болен, чтобы сохранить свою безукоризненную жизнь.       — Хочу? — он повернулся к нему, вскидывая брови и смотря на него так, будто видел впервые. — Чонгук, ты с детства был рядом только с ним, отталкивая тех, кто приближался к тебе на метр. Если бы Тэхён не был в нашей семье, то что тогда? Ты бы то же самое говорил о другом на его месте.       — Да откуда тебе знать? Если она была сумасшедшей, то это не значит, что и я такой же! — он резким движением сбросил вещи со стола отца и с ненавистью посмотрел на него. — Она забрала прошлое, а ты хочешь отнять у меня будущее. Я люблю его, поэтому не вмешивайся!       — Ты не можешь быть в этом уверен, Чонгук. В тебе больше от матери, чем ты думаешь. Обдумай всё хорошенько, прежде чем втягивать Тэхёна, — отец строго на него посмотрел.       — Я — не она! Слышишь? Я — не она! — крик завис под потолком.       Его грудь сдавило тисками от нахлынувших эмоций: страх и ярость смешались в калейдоскопе, порождая новые ощущения. Он был в замешательстве, полностью растерян, он боялся предположить, что когда-нибудь им может руководить безумие матери, он ненавидел отца за то, что тот сравнивает его с ней, подвергает сомнению его чувства и убеждает отказаться от всего, от самой жизни.       — Ты уже начал разрушать всё. Где гарантия, что ты не уничтожишь и Тэхёна?       На этот вопрос у Чонгука не нашлось ответа.       Отдаленный шум и гул взлетающего самолета привел его в чувство. Чонгук открыл глаза и увидел перед собой ждущего Чимина, кусающего конец пластмассовой трубочки. Он вкратце, как мог, передал случившееся, и слова, простые, заурядные слова, влетающие в уши другому человеку без тех надлежащих телесных ощущений, ободрали слой трагизма ситуации, придавая ей лучи надежды.       — Вашу семью теперь и по кусочкам не собрать, — Чимин смотрел на белизну столика, приохриневший от творившегося с Чонгуком. Чимину было тоже грустно, ведь семья Чонгука для него стала такой же родной, как и его собственный отец. Он вдруг подобрался, навис над столиком и заговорщицки проговорил: — Может, полетишь со мной? Обещаю вернуть тебя сразу же, как только Тэхён найдет квартиру.       — Шутишь?       — Нет, конечно. Мне ведь нужен тот, кто приведет меня домой, если я заблужусь.       — Заведи обученную собачку.       — А если серьезно — ты бы согласился? — с надеждой спросил Чимин.       — Нет, я не брошу Тэхёна. К тому же, я дал ему слово не творить необдуманной херни.       — Когда тебя это останавливало?       — Это мои слова.       Объявили посадку на рейс Чимина, и им пришлось спуститься по эскалатору. Перед выходом к самолету, Чимин неуверенно потоптался на месте, а потом повернулся к нему, протягивая ключи.       — Возьми их. Поживешь у меня. Дом все равно будет пустовать.       Чонгук, замерший на месте, уставился на ключи с брелком какого-то пришельца.       — Бери, — он сам вложил их ему в ладонь. — Только не шарь на полках в шкафу. Там моя коллекция порнушки.       — Чтоб у меня рука отсохла, гадость какая. Даже не посмотрю в его сторону.       — Вот и отлично.       Он скинул рюкзак на пол и крепко обнял его.       — Чим, ты меня задушишь.       — Ох, как ты будешь без меня! — чувствуя ком в горле и влажность в глазах, Чимин продолжал улыбаться и нести присущий ему бред куда-то в Чонгуково плечо. — Ты ведь готовить нихрена не умеешь. Твой желудок сдохнет от фаст-фуда. И кофе у тебя отвратный. И с кем ты будешь пить по пятницам, зануда?       — Хватит меня душить, — прохрипел Чонгук, но его не хотели слушать.       — Только попробуй меня заменить, я всем разошлю фотки твоих перевоплощений.       — Придурок, ты до сих пор их хранишь?       — Ты был прекрасной Ариэль, но образ Фриды Кало ни с чем не сравниться.       — Я убью тебя.       Чимин, быстро протерев глаза, отпрянул от него. Он рассмеялся, увидев насупленное лицо Чонука, пытающегося понять — шутит он или нет. Подняв рюкзак и увернувшись от выпада, он протрусил к зияющему выходу, где численность пассажиров редела. Обернувшись к Чонгуку, он помахал рукой, в которой был паспорт с билетом и крикнул:       — Ты ужасно целуешься!       Он исчез до того, как в голове Чонгука созрел достойный ответ.       Последний пассажир зашёл внутрь, и он представил, как Чимин идёт по проходу, ища свое место, и как пытается дотянуться своим ростом до полки над сидениями, чтобы впихнуть рюкзак. Воображаемая картина сгладила ту печаль, заполняющую его с ног до головы, когда макушка Чимина исчезла. Ему казалось, что тот направляется в некий специальный мир, где ему места нет. Он переместился к панорамному окну и, засунув руки в карманы, смотрел, как самолёт заводит двигатель, как он медленно разворачивается по полосе, словно разминаясь перед длительным полетом.       Белая искусственная птица взлетела, рассекая воздух, и он остался один среди снующих в разные стороны людей. Где ещё можно прочувствовать одиночество, как не в толпе незнакомцев? Чонгук, прищурившись, следил за уменьшающейся точкой в небе, ощущая, как его тело становится тяжелей, а душа хочет подняться в высь, выше, чем этот самолёт и облака — за орбиту, в саму пустоту. Закрыв глаза, прислушиваясь к бегу времени в неумолкающем мире, он вплетал свою жизнь в бесконечную сеть окружающих. И если кому-то придётся не по вкусу его нить, он укрепит её узлами, но не позволит вычеркнуть себя из общего уравнения.        Вибрация в телефоне выдернула его из полусонного состояния. Он посмотрел на сообщение в экране и спрятал его обратно в карман. Лёгкая улыбка коснулась его губ.       Верно, не имеет смысла, сколько узлов он сделает, сколько нитей он разорвет — он будет делать всё возможное, пока Тэхён рядом с ним.