Всё под небесами

Вэй Усянь некоторое время молчал, обдумывая слова Лань Ванцзи. Когда Бичэнь унес обоих на приличное расстояние от Павильона, Вэй Усянь всполошился: — Постой, Лань Чжань, постой, надо вернуться! — Сначала надо доставить Печать в Гусу. Брат предъявит ее на Совете Орденов и потребует расследования. — И отдаст Печать на хранение Верховному Заклинателю? — Конечно. Где Печать — там раздоры. Он оставит Печать только в том случае, если его попросят ее охранять. — А это вряд ли, — невесело ухмыльнулся Вэй Усянь. — Но где гарантия, что из хранилища Верховного Заклинателя Печать не попадет к главе Ордена Су? А оттуда к тому, кто заказал ее переплавку? Молчишь? И правильно. Власть меняет людей. Человеку, облеченному ей, уже нет веры. Тем более в деле с Печатью. Пусть она пока побудет у нас. Согласен? — Мгм. — Тогда давай возвращаться. Труп нам может многое рассказать о заказчике. — Рано. Все силы Су сейчас подняты по тревоге, адепты обыскивают окрестности. Вернемся вечером, когда большая часть адептов отправится в погоню и на перехват. У них не так много людей, чужих они привлекать не будут. К ночи в Ланьлине останется мало народу. — Но там же Яблочко! — … — Ну да, ты прав, никто на него не позарится. Да и он сам пасется, в ус не дует. Жимолости ему хватит, чтобы не умереть с голоду еще с неделю… Но, может, все-таки попросим А-Юаня его забрать? Лань Чжань, у тебя же есть сигнал, а, Лань Чжань?! — Мм. — Ну хорошо, тебе наплевать на Яблочко. Ну а как же аист? Кто-то должен пока присмотреть хотя бы за аистом. Про аиста Лань Ванцзи не подумал. Надо сказать, что птицу они завели случайно. Вэй Усянь пустил стрелу в утку, решив, что суп из корней лотоса и свиных ребрышек утром, а фазаны — вечером в конце концов надоедят кому угодно. Пустить-то пустил, но слегка переусердствовал. Стрела, заряженная Ци, пробила сердце утки, прошла насквозь и полетела дальше, к солнцу. На беду на ее пути кружил аист. Подбитый Вэй Усянем, он упал прямо к ногам Лань Ванцзи. Тот был очень огорчен. Еще больше был огорчен сам Вэй Усянь. Подняв аиста и убедившись, что он только ранен, Лань Ванцзи отнес птицу домой, смазал и перевязал рану. В ответ аист устремил на него печальный взор, а затем, изогнув длинную шею, зарыл клюв в перья на груди и остался в доме. «Нет худа без добра, — подумал тогда Вэй Усянь. — Без кроликов Лань Чжань скучает, а этот тоже местами белый и пушистый». Аист выздоровел, но летать так и не смог: стрела что-то безвозвратно повредила в его крыле. Зато теперь он мог есть все, что хотел. Особенно любил рыбу, которую Вэй Усянь ловил для него в пруду. Завидев возвращавшегося домой Вэй Усяня, аист широко разевал клюв, бегал за ним, как собачонка, а у Лань Ванцзи сердце радовалось, когда он смотрел, как по всему дому расхаживает на своих длинных — прямо как у Вэй Усяня — ногах эта важная птица, приносящая счастье. Но больше всего аисту нравилось греться на кухне и бить Лань Ванцзи клювом по животу, как бы спрашивая: «Мне ничего не перепадет?» Да. Такого аиста оставлять без присмотра было нельзя. Лань Ванцзи вздохнул, достал из мешочка цянькунь сигнал и запустил высоко в послеобеденное небо. После этого пришлось запутывать следы почти до самого заката. Но зато настроение Вэй Усяня сразу улучшилось: — Отлично, самое позднее завтра к вечеру А-Юань приведет Яблочко домой. И за аистом присмотрит. В доме приберется. Поест нормально. А мы спокойно займемся Печатью. — Мгм. Они пролетели еще немного вперед под шапками из кучевых облаков, потом повернули вправо, в лысые горы, через час Лань Ванцзи решил, что этого достаточно, и развернул Бичэнь назад в Ланьлин. На западе село солнце, на востоке зажглась первая звезда. На счастье, луны на этой неделе не предвиделось. Плывущий над округой погребальный звон сообщал всем и каждому, что тело погибшего торговца нашло приют на грядущую ночь среди монахов богини Гуаньинь. — Дождемся темноты в храмовом саду, вон у того пруда. — Мгм. Они приземлились за беседкой, густо увитой плющом. Устроившись и приготовившись ждать темноты, Лань Ванцзи задал Вэй Усяню вопрос, который его мучил все это время: — Как ты понял, что у торговца половина Стигийской Печати? Вэй Усянь прислушался к урчащей у него в желудке пустоте и горестно вздохнул: — Хотел бы я обладать такими способностями, гэгэ: понимать, что нам грозит очередная опасность, и уметь уносить от нее ноги. Но нет, я ничего такого не понял. Я увидел флейту, выставленную на его ящичке. Она была очень хороша. Ты же знаешь, что свою я отдал А-Юаню. Попросил показать флейту — продавец отмахнулся от меня, пробубнил что-то невнятное. Типа что не продает ничего. Не странно ли? Не продает! И это в самом начале первого торгового дня! А еще он нервничал. Пот на лбу выступил. И глаза. Глаза шарили по всему залу. Словно он ждал любимую, а я ему мешал. А еще руки. Он все время пытался их куда-то деть. То прятал за спину, то проверял содержимое ящичка, то трогал пояс. Игра рук начала меня забавлять, и тут между пальцами мелькнули завязки, а потом я различил в ладони кожаный мешочек… Вэй Усянь передернул плечами, словно его пробрал холод, запустил руку в рукав, достал половину Стигийской Печати, подбросил ее вверх одной рукой, поймал другой, спрятал. Почесал макушку и продолжил: — Как только я увидел мешочек, Печать увидела меня. На меня пахнуло слабым ароматом дурманных трав и жженых траурных масел. Незабываемый запах, скажу я тебе. У меня появилось чувство, что там, в этом мешочке, лежит именно она. До боли мне знакомая. А потом меня словно что-то дернуло вперед. Раз — и я уже оказался напротив бедолаги и протянул руку к завязкам. Тот не позвал на помощь, решил, что достаточно силен, чтобы справиться со мной самому. Но лицо… У него стало такое лицо… исказилось страшной гримасой… как будто он призрака увидел. Он меня узнал, Лань Чжань. Голову даю на отсечение. И так отчаянно мне сопротивляться… ну я не знаю… Не простой это был торговец. Точно тебе говорю — это был заклинатель металла из ордена мастеров. Скорее всего, тот, кому он должен был передать Печать, и есть его убийца. — Мгм. А пока… — А пока я проголодался. — Если наловишь рыбы — я приготовлю, — тут же ответил Лань Ванцзи, как будто только и ждал жалобы от Вэй Усяня. Через час Лань Ванцзи засучил рукава, разделал и запек двух угрей на огне небольшого костра, поддерживаемого духовной силой. Огонь давал много тепла и почти не давал света. Вэй Усянь набил себе брюшко рыбой и теперь лежал головой у Лань Ванцзи на коленях, смотрел то на невысокий огонь, то на руки Лань Ванцзи, слегка оттененные слабыми всполохами. Руки эти, еще не скрытые рукавами, были сильные, с длинными нервными пальцами, с точеными запястьями, чуть вздутыми венами. Красивые руки. Совсем не похожие на руки того несчастного в Павильоне. Созерцание их наводило Вэй Усяня на разные озорные мысли. Было бы хорошо поймать запястья, сдавить лобной лентой так, чтобы на белом проступила нежная краснота, в тон мягким губам, поцеловать ладонь, потереться о нее щекой. А потом закинуть эти красивые руки далеко за спину, далеко и высоко, так, чтобы рукава спали до самых подмышек, оголили нежную кожу с тыльной стороны. Так, чтобы плечо чуть вывернуло, а мышцы напряглись, очертились, стали сухими и подтянутыми. И да, надо что-то сделать с прической. Растрепать, разворошить, сбить волосы вперед, на лоб, а еще лучше на глаза, чтобы было неряшливо, непривычно, и чтобы капелька пота поползла по виску, и чтобы светлые глаза потемнели до цвета меда… Рисуя смелыми, уверенными мазками эту картину в своей голове, Вэй Усянь не заметил, как начал трогать себя и постанывать. Голос Лань Ванцзи долетел до него как сквозь толстый слой воды: — Время. — Да, гэгэ, да, самое время. Ладонь Лань Ванцзи сомкнулась на основании его члена. — Ах, гэгэ, не пачкайся, я сам. — Сам ты будешь возиться до утра. Лань Ванцзи двинул рукой вверх, потом разомкнул пальцы, его ладонь больше не обхватывала Вэй Усяня полностью, он чувствовал сжатие только в двух самых чувствительных местах головки. Лань Ванцзи начал работать рукой сначала медленно, словно примеряясь, потом быстрее. Через минуту Вэй Усянь уже не видел ни руку, ни свой член, а только что-то светлое, словно туман. Оно окутывало его промежность и холодило покрывшуюся испариной кожу. Ощущения были сильными и яркими. Его охватывало легкое головокружение, кожа на голове немела от удовольствия. Вэй Усянь наклонился вперед, зажмурился, но сил молчать у него больше не было: — Лань Чжань, Лань Чжань, ах, Лань Чжань, я сейчас, сейчас уже, ах… Вдруг ледяные пальцы куда-то исчезли, а член словно провалился в горячее, мокрое, мягкое снизу и жесткое сверху, головку обхватили подрагивающие горловые мышцы. Лань Ванцзи сделал втягивающее движение, и Вэй Усянь на несколько долгих секунд перестал существовать, а потом в изнеможении открыл глаза, почувствовал, как между ног течет слюна и липкие остатки спермы. Лань Ванцзи выпустил изо рта уже начавший опадать член и провел языком вдоль паха с одной стороны, потом с другой. По телу Вэй Усяня прошла последняя долгая и сладкая судорога. Лань Ванцзи подхватил Вэй Усяня под мышки, поднял с земли, поднялся сам, наклонился. Расстояние между их губами сократилось до крошечного, равного толщине бумажного листа: — Все. Теперь пора идти. — А ты, а как же ты? — хриплым, еще слабым голосом запротестовал Вэй Усянь. — Нет нужды. Впереди целый день. Пока Вэй Усянь недоверчиво мерил его взглядом, Лань Ванцзи запахнул ему ханьфу, пригладил волосы, завязал ленту на макушке и отвернулся, чтобы погасить огонь. Чтобы скрыть смущение, Вэй Усянь затараторил: — В саду полно оленей. Пойдем по их следам. Так трава под нами не прогнется и роса будет мочить куда меньше, а адепты Су, которыми наверняка кишат подступы к храму, в темноте примут нас за зверье. — Будем на это надеяться. На всем пути к храму им попалась всего парочка адептов ордена Су, да и те проходили на приличном расстоянии и даже тени смельчаков не заметили. Как оказалось, их особо никто не ждал, словно смерть заклинателя металла была печальным, но досадным недоразумением. Орден Су счел усиленную охрану тела излишней предосторожностью. Видимо, решил, что, завладев Стигийской Печатью, Вэй Усянь постарается убраться подальше от этих мест и не вспомнит о несчастной жертве обстоятельств. — Недальновидно, — подмигнул Вэй Усянь своему спутнику. Они взмыли на высокое храмовое ограждение, бросив себя вверх неразличимым для постороннего глаза движением. Уже стоя там, почувствовали, как в спину ударила волна поднявшегося ветра. Ей ответили многочисленные колокольчики, подвешенные вокруг храма. Чисто выметенный двор был окутан неплотным июньским мраком. В нем никого. Спустившись вниз, Вэй Усянь и Лань Ванцзи переступили порог и вошли в главную залу, которая по случаю трагического события была убрана как зал прощания погребального дома. Киноварь стен в свете сотен свечей превращалась в кровь, благовония дурманили мозг, золотые украшения мерцали зловеще и предостерегающе. Гроб сиротливо ждал утра на высоком помосте в центре зала. Монахи-плакальщики, которые заменили на эту ночь родственников, уже исполнили свой долг. Иссушенный, искрученный предсмертными судорогами труп лежал под прессом благовоний и амбре плотницкого пота, весь в белом. Призрачная душа умершего бродила где-то в нижних слоях эфира, ожидая погребения. — Я сыграю Расспрос. — У нас нет на него времени. Да и колокольчики не всегда будут звенеть под порывами ветра. Сопереживание? — Мгм. Вэй Усянь аккуратно затушил свечи, привязанные к ногам покойника, отодвинул в сторону миски с рисом, вареной курицей, сушеными фруктами, бросил быстрый взгляд на вставшего рядом Лань Ванцзи; тот сказал: — Осторожнее. Призрак может быть враждебен. Я буду наблюдать. — В беседах с враждебными призраками мне нет равных, Лань Чжань. Все будет хорошо. Если почувствуешь неладное — сыграй ВанСянь. Это будет сигналом к прерыванию. Вэй Усянь сделал знак рукой, по зале пролетел шепот влажного ветра, и в мягком голубом сиянии возник бесплотный дух лже-торговца, весь туманный и мерцающий, словно состоящий из призрачного света. На месте сердца у него был бледно-зеленоватый огонек, он вытянулся в зыбкую тонкую струйку, двинулся навстречу Вэй Усяню, вошел в него, начал переливаться внутри тела, потом скрылся из виду. Вэй Усянь обмяк и, прислонившись к гробу, медленно сполз на пол. В Сопереживании он оказался на рыночной площади, вокруг толпились покупатели, торговались, толкались, терлись рукавами. Это было идеальное место для встречи. Никто не обращал ни на кого внимания. Человек, вырядившийся торговцем в Павильоне, выделялся в общей массе. Он был одет в элегантное длиннополое ханьфу из белого шелка, расшитого красной парчой. Это была одежда ордена заклинателей металла Лишань Лунван. «Я так и знал! Это был не простой торговец!» — хмыкнул про себя Вэй Усянь. К заклинателю подошел человек среднего роста, среднего телосложения, одетый в обычный халат. Он едва доставал дородному заклинателю металла до подбородка. Вэй Усянь сначала подумал, что это местный попрошайка, настолько подошедший сливался с общей массой бедняков и крестьян. Но заклинатель чинно кивнул ему в знак приветствия и проговорил: — Вы не тянете на богатого заказчика. Что-то не заметно, чтобы вы принадлежали к богатому и знаменитому ордену заклинателей. Не думаю, что у вас хватит денег оплатить мою работу. «Так вот какой он, заказчик. А они осторожны. Не называют друг друга по имени. Даже в толпе боятся чужих ушей», — подумал Вэй Усянь и обошел «попрошайку» по малой дуге, чтобы взглянуть тому в лицо. Оно тоже было совершенно обычным, одним из тысячи лиц простых прохожих. Недобрый взгляд темных глаз был полон показного добродушия, как у большинства людей на этой площади. Вэй Усянь напряг свою дырявую память, но на этом невзрачном лице ей не за что было зацепиться. Зато Вэй Усяню было от чего прийти в отчаяние. Вернувшись из Сопереживания, он никогда не узнает заказчика, даже если столкнется с ним в реальной жизни нос к носу. Это же настоящий человек-невидимка! Невзрачность заменила ему выражение лица. — Вам нет нужды утруждать себя сомнениями, — заказчик достал из рукава тяжелый кошелек и протянул заклинателю. — Вот тут приличная сумма, но это только задаток. Если вы сумеете переплавить вещицу в соответствии с моим рисунком, то получите вдвое больше. Сначала только эти слова и вкрадчивые интонации привлекли внимание Вэй Усяня. Это не был говор простолюдина или рядового адепта небольшого ордена. Это был говор высокопоставленного заклинателя, получившего блестящее образование. Этот человек привык повелевать и скрывать эмоции. Где-то Вэй Усянь уже слышал что-то похожее, но память об этом находилась так далеко под слоем смерти и перерождения, что и не достанешь. Потом Вэй Усянь заметил, с какой брезгливой внимательностью заклинатель ордена Лишань Лунван смотрит на руку, протягивающую ему кошелек. Та была иссохшей, как ветка миндального дерева, почерневшей и безобразной, ногти с нее опали, а кожа имела местами лилово-красный оттенок, словно красная лента опоясала кисть под кожей. «Вот оно! — обрадовался Вэй Усянь. — По такой руке мы найдем его без проблем». Через несколько долгих секунд заклинатель преодолел брезгливость и решился взять кошелек, но губы его все-таки перекосились от отвращения, которое просочилось наружу вопреки всем усилиям. Он взвесил кошелек. Вес был очень убедительным, и мастер спросил уже более уважительно и заинтересованно, пряча полученный задаток в рукаве: — Покажите, что у вас за предмет такой особенный, что перековка его стоит столь соблазнительно дорого. В ответ заказчик с вкрадчивым голосом тут же достал мешочек. Кожаный. Тот самый, в который Вэй Усянь вцепился в Павильоне. Заклинатель ордена Лишань Лунван протянул руку раскрытой ладонью вверх, но собеседник не спешил развязывать тесемки. В его изуродованной руке появилась кожаная рукавица, и он жестом дал понять, что сначала надо надеть ее. — Это для вашего же блага. Ковать тоже должно в рукавицах, потому что если дотронуться до этого металла незащищенной рукой, то он может навредить. Вы же не думаете, мастер, что я родился с таким уродством? — собеседник заклинателя демонстративно выставил обезображенную руку вперед. — Да кто вы такой, чтобы мне советовать?! Мой орден, может, и не входит в четверку великих, зато точно входит в четверку древних, — заклинатель говорил нарочито гневно, скрывая за вспышкой ярости крайнюю растерянность. Насчет древности своего ордена он не врал, и рукописи Лишань Лунван все еще хранили знания о метеоритном железе. Оно, и только оно, перекованное древним темным способом, могло нанести вред прикоснувшемуся к нему человеку, если считало его недостойным. На лице заклинателя отразилось сомнение: стоит ли продолжать разговор? Но тяжесть кошеля придала ему решимости, и он снова протянул раскрытую ладонь, теперь защищенную прочной свиной кожей. На нее из развязанного мешочка выпал искусно кованный кусок черного металла. Вместе с ним полилась темная энергия, смешанная с энергией Инь. Мастер вздрогнул и чудом не отдернул руку. Не узнать половину Стигийской Тигриной Печати такому, как он, было просто невозможно. — Черт, — только и смог выговорить заклинатель. — Вы узнали, — усмехнулся его визави. — Прекрасно. Теперь к сути. Вот рисунок, по которому Печать должна быть перекована. Соблюдайте точность до самой малой доли цуня. — Слишком тонкая вязь, — придушенно выговорил мастер, поизучав рисунок некоторое время. — Она не только потребует предельной концентрации внимания, но еще мне придется работать без защиты, шлифуя завитки. И ковка слишком мелкая, такая делается на пределе чувствительности пальцев. Если надеть защиту, все можно испортить. Я не хочу пострадать. Руки — это самое ценное, что у меня есть, и они стоят неизмеримо дороже тех денег, что вы предлагаете. — Если все-таки вам не повезет и Печать вас заклеймит, то есть особый состав, который готовит мой очень хороший знакомый. Вэй Усянь увидел, как заказчик в очередной раз запускает искалеченную руку в рукав. На этот раз достает оттуда склянку толстого синего стекла: — Вот он. — Можете показывать все, что угодно, и клясться всем, чем угодно, но трудно поверить, что есть средство, способное излечить такие повреждения. — Я вас очень хорошо понимаю. Не хочу быть голословным. Лучше один раз увидеть, не так ли, уважаемый? Я покажу. Баночка открылась, и на черную кожу потекла густая струя вязкой пахучей жидкости. Под действием снадобья кисть начала медленно наполняться соками, в нее возвращалась жизнь. Через некоторое время это была уже красивая рука молодого еще человека, с полированными ногтями правильной округлой формы. Пораженный, мастер склонился над чудом, чтобы рассмотреть получше; в этот самый момент заказчик отточенным движением выбросил вперед восстановленную руку и с силой сжал пальцы на холеной шее заклинателя металла. — Вижу, что вы перестали сомневаться в моих словах и в моих намерениях. Это хорошо. А теперь скажите, что краснее: вино, льющееся в глотку, или же кровь, которая забрызжет из этой самой глотки? Глаза мастера начали вылезать из орбит, в них читался неподдельный страх, а заказчик продолжал говорить своим вкрадчивым голосом: — Выбирайте, уважаемый. Сделаете работу — будете пить лучшее вино, не сделаете — ваша кровь станет моим вином. — Я все сделаю, — прохрипел заклинатель, пытаясь артикулировать. — Вот и славно, — заказчик разжал пальцы, и дородный мастер упал на колени, потер шею, его вырвало прямо на вышитое тяжелыми золотыми нитями белое ханьфу. — Если случится дотронуться до Печати и она искалечит вам руку, отдадите вот это травнику в Тайюане. Он достал полоску цзяоцзы, на которой был виден небольшой горный пейзаж, раскрашенный шестью различными чернилами. Разорвал бумагу на две половины, верхнюю, с рисунком, отдал мастеру, а нижнюю, на которой были выведены иероглифы, оставил себе. — У травника будет вот эта вторая половина. Даю вам слово. А теперь приступайте к работе. Условимся встретиться через три месяца, в первый день открытия Павильона в Ланьлине. Я сам вас найду, и еще… постарайтесь не привлекать к себе внимания. В Сопереживании Вэй Усянь не смог увидеть, как и куда ушел заказчик, перед его глазами остался только заклинатель, пойманный своей спесью и жадностью в ловушку. Тот попытался встать на меч, но несколько раз терял равновесие, прежде чем на него взгромоздился. Меч медленно и крайне неуверенно поднялся в воздух. Вэй Усянь задумчиво посмотрел ему вслед. Все это казалось ему очень и очень подозрительным. В этот момент раздался осторожный звук гуциня, первый такт мелодии закружился вокруг Вэй Усяня метелью из лепестков пионов, и вместо улетающего на мече умельца он увидел настороженные глаза Лань Ванцзи. — Как прошло? — Нам надо в Тайюань, — и Вэй Усянь ослепительно улыбнулся. — Хорошо. Выбраться из молчаливого храма не представляло никакого труда, но, перепрыгнув через стену, они чуть было не наткнулись на небольшой отряд адептов Су, патрулирующих территорию. Те заметили, как закачались ветки. — Олениха, молодая. Я точно видел, как ее белое брюхо мелькнуло среди кустов, — закричал молодой задорный голос. Лань Ванцзи и Вэй Усянь бросились через рощу прочь. — Соревнование! — закричал другой голос. — Чья стрела попадет в цель, тот отправится вместо дежурства в ивовый дом. Зазвенели тетивы, стрелы прорезали темноту. Вэй Усянь метнулся наперерез одной, точно запущенной в сердце Лань Ванцзи. Стрела обожгла плечо, но он продолжал бежать вперед, не снижая темпа, петляя как кролик между клумб, беседок, декоративных зарослей бамбука и запруд, уходя из зоны поражения. Лань Ванцзи обернулся, когда услышал, как что-то тяжелое упало справа и чуть позади. — Вэй Ин! — Ох, Лань Чжань, кажется, я сегодня пропущу обещанный тебе каждый день, — усмехнулся Вэй Усянь, слизывая красную струйку крови в уголке рта. Он пытался подняться с колен, но каждый раз заваливался вбок и снова оказывался на земле. Лань Ванцзи присел рядом. — Покажи. Вэй Усянь сбросил с плеча промокшую ткань. Ниже ключицы торчал наконечник стрелы, показавшийся из разорванного мяса и раздробленной кости почти полностью. — Потерпи, — выдохнул Лань Ванцзи и схватился за металл, липкий от крови. Пальцы соскользнули. Лань Ванцзи нащупал с другой стороны не отпавшее древко, отломил оперение. Потом пальцами расширил рану, достал до жал, которые глубоко проникли в мышцы. Надавил, сжал пальцы под наконечником. Рванул на себя. Вэй Усянь не проронил ни звука, но голова его стала тяжелой, откинулась назад, в глазах заплясали красные и золотые звезды, лицо Лань Ванцзи рассыпалось песком, его слова долетели очень издалека: — Не беда. И не такие раны лечили. Вэй Усянь уже не почувствовал, как ему перетянули рану лобной лентой, подхватили на руки; не увидел, как Лань Ванцзи, больше не таясь, встал на Бичэнь. «Куда теперь? — подумал Лань Ванцзи. — В Гусу лететь нельзя — там наверняка уже ищут. Домой возвращаться тоже нельзя». Меч послушно взмыл в воздух и взял направление на север. Кошелек с серебряными слитками, выпавший из рукава, остался лежать в корнях старого баньяна вместе с бутылочкой персикового масла.