Всё под небесами

«У него такой взгляд, словно он только что коснулся небес, и упал на землю. Опять». Ханну Райяниеми

Смотровая башня Нечистой Юдоли, похожая скорее на морок или мираж, появилась перед ними на закате в стоячем мареве надвигающегося дождя. Приближалась нехотя, маня и обманывая, то пряча, то давая различить барельефы с изображением гигантского Зверя и суровую зелень флагов. У ворот крепости адепты пропустили всех в огромный двор, тоже похожий на сурового непреклонного зверя, не задавали вопросов, не обращали на них особого внимания, готовились к вечернему покою и ночному караулу. Сичэнь вел маленький отряд в покои Главы Не, шел, как к себе домой, не столько по памяти, сколько по наитию — ровно, несмотря на предельную усталость; красиво, несмотря на превращенное в тряпье ханьфу, на следы крови - своей и чужой - на лице и на руках. При взгляде на него создавалась видимость легкости триумфа, однако дышать полной грудью и действительно чувствовать себя победителем у Сичэня не получалось. Слишком тяжел был предгрозовой воздух. Слишком хрупким, готовым разлететься на тысячи осколков был мир под этим сумеречным небом. Но даже ощущение близкой катастрофы не мешало пьянящему запаху магнолии, рассаженной вдоль дороги, забивать легкие, по капле, шаг за шагом выдавливать из сердца боль от пережитого боя, от пленения Ванцзи. Благоухание магнолии превращало застывший в нем хаос последних суток в нечто зыбкое, текущее, проходящее. К концу аллеи, ведущей в личные покои Не, Сичэню стало казаться, что ужас случился со всеми ними в какой-то другой жизни или был коллективным случайным кошмаром. Сичэнь замедлил шаг, пытаясь осознать эти странные перемены в себе и в своих ощущениях, пропустил всех вперед, во внутренний двор, который на его памяти был изначально плацем, а теперь превратился в сад. Хотел вдохнуть поглубже цветочный дурман, но тут ливень застиг его врасплох. Сичэнь поднял голову, стал глотать стылые капли, подставлял лицо, плечи. Ждал, когда дождь смоет с него грязь и кровь. Кажется, остался стоять один посреди потопа: остальных Вэй Ин увел под ближайший навес. — Цзэу-цзюнь, пойдем, — раздалось совсем рядом. Настойчивый призыв пробился сквозь гром и ветер. Значит, все-таки не один он тут стоит. От этого стало как-то теплее на душе. Вроде бы пустяк, но… — Да, Вэнь Нин. Сейчас. Иди со всеми. Я догоню. Взгляд Вэнь Нина обдал Главу ордена Гусу ровным огнем непоколебимой преданности, и Сичэню сразу расхотелось стоять под холодными струями. — Нет. — Прозвучало неожиданно категорично, согрело. От такого «нет» нельзя было отмахнуться, поэтому Сичэнь послушно присоединился к маленькому отряду, вместе со всеми продолжил путь, подстроился под шаг Цзян Чэна, приобнял Ванцзи, передавая через невесомое пожатие руки часть духовной энергии — чтобы уже наверняка, чтобы уже точно не винить себя за нездоровье брата. Ведь едва не потерял — еще одного. — Все в прошлом. Не стоит, — бережно отстранился Ванцзи, а Вэй Ин, наоборот, подошел ближе своим разбитным беззаботным шагом «как с гуся вода», еще чуть-чуть и обнимет, принялся подтрунивать над разорванными грязными одеждами, хотя у самого были не лучше. Говорил, что теперь их с Вэнь Нином не отличить друг от друга. Говорил, что в лохмотьях Лань Хуань смотрится еще краше. И Сичэнь вдруг рассмеялся в ответ, стер с лица воду и кровь, вдохнул полной грудью влажный пьянящий запах распутной магнолии и повернул голову в сторону Вэнь Нина. Улыбнулся. Вэнь Нин перехватил его обнаженную улыбку и отреагировал так, словно в этот момент между ними проскользнуло что-то очень личное, секретное. Если бы кто-то взглянул на Призрачного Генерала повнимательней и со стороны, то подумал бы, что вечно бледное лицо готово вот-вот раскраснеться. А у Сичэня впервые за много лет голова пошла кругом от эха удаляющейся грозы, от четкого шага Цзян Чэна, украшенного последним закатным лучом, прорезавшим тучи, от смеха Вэй Ина, который всех накрывал свободой и надеждой. И пуповина вины, что связывала Сичэня с назваными братьями, наконец исчезла окончательно, разрубленная Чжулю и смытая грозой. Уже в сумерках при зажженных фонарях они добрались до внутренних помещений. Их встретила напряженная тишина — ни шороха, ни звука, кроме их собственных шагов, кроме собственных голосов. — Мы лишили его правой руки. Думаете, он не затаит на нас злобу? Я бы затаил, — процедил сквозь зубы Цзян Чэн, сбил Сичэня с шага и с эйфории. Старший Лань повернул в его сторону голову, отметил, что хоть Глава Цзян и не показывает, но тоже вымотан, как и все они. Его выдавали скулы, которые очертились так остро, что захотелось их сгладить, растереть пальцем, как растушевывают слишком четкий рисунок. — Мы пресекли готовящийся переворот, — постарался успокоить его Сичэнь, облизнул губы и почувствовал во рту привкус крови: кожа на губе лопнула. Продолжил: — Он умный человек — поймет. И поблагодарит, — закончил уверенно. И было понятно, что это не просто слова. Что глава Гусу в сказанном абсолютно уверен.