Всё под небесами

Раствориться в тишине И начать сначала Распускать слова во тьме Вдаль развеять фразы Перестать мечтать, укрыться Замирая не дышать Ожидая тебя Сбросить все и замолчать Боря Поздняков, 13 лет

Во время призыва человеческое сознание Вэнь Нина сжималось и пряталось где-то в самом дальнем уголке его нутра, а на поверхность выходил зверь. Ненасытный и свирепый. Поэтому Вэнь Нин не помнил, как убивал. В бою и на охоте зверь принимал за него решения, двигал его конечностями. Когда зверства заканчивались, те, кто оставался жив, смотрели на Вэнь Нина с ужасом и пренебрежением. Как на урода, убийцу или, в лучшем случае, как на оружие. Взгляды делали Вэнь Нина несчастным, и этого было уже не изменить. Чтобы скрыться от них, он решил добровольно вычеркнуть себя из круга нормальных человеческих отношений. Рядом остался только А-Юань, принял его, и этого было достаточно, чтобы Вэнь Нин смирился с тем, чем стал. Когда Лань Хуань коснулся его так, словно они ровня, так, как он, наверное, касался Ванцзи или своих названых братьев, словно они и Призрачный Генерал сделаны из одного теста, Вэнь Нин чуть не спросил: «Что вы делаете, Цзэу-цзюнь? Мир мертвых и мир живых — это два разных мира, и первый не может быть ровней другому». Однако вовремя спохватился, спрятал от главы Ордена свои мертвые глаза. Пусть делает что хочет. Лишь бы больше не уходил медитировать в зиму, лишь бы больше не винил себя в том, в чем виноват не был. Потом Цзэу-цзюнь долго не приходил. Вэнь Нин сообразил, что его выкинули из памяти, как неприятное и непонятное, что его забота, по большому счету, вовсе не нужна, что на нее согласились из вежливости. Он собирался забыть в ответ и доброту Лань Хуаня, и его прикосновение, снова погрузиться в одиночество, но не смог: память привязала его к Цзэу-цзюню, тянула назад, заставляла ждать встреч и прикосновений. Каждый раз, когда его накрывало таким неуместным желанием, Вэнь Нин прятался, приходил в пещеру Фумо. К праху, к ветру, к клану. Сидел у Кровавого озера, слушал, как поет ветер, заставлял этот ветер нестись по мертвым трахеям и неработающим бронхам, представлял, что дышит, представлял, что живой. Что ровня Лань Хуаню. За этим занятием и нашел его однажды Цзэу-цзюнь, поклонился вместе с ним перед алтарем клану Вэнь, протянул нефритовый жетон и пригласил в свой дом. Так миры живого и мертвого начали сближаться. Когда Лань Хуань сыграл для него «Зачарованную мелодию», Вэнь Нин осознал, что внутри что-то сдвинулось. Вечная тьма, клубящаяся вместо души, отступила, и вместе с ней сдал свои позиции зверь. Вэнь Нин начал меняться. Почти незаметно: чуть больше движений в уголках глаз, чуть больше чувствительности в кончиках пальцев. Чуть меньше желания убивать на охоте. И очень много разговоров с Цзэу-цзюнем в его цзинши. *** Сичэнь гадал, когда дядя заведет с ним разговор про это: про жену, про наследников… Готовился ответить: «Мне это не нужно». Знал, что никогда не полюбит женщину. А без любви как она будет терпеть четыре тысячи пятьсот правил поведения в Облачных Глубинах? Из чувства долга? Как будет выносить одиночество и его бесконечные отлучки на ночные охоты, Советы, к Вэнь Нину? Только потому, что так положено? Жена всегда будет терзаться оттого, что в списке его бесконечных забот стоит на последнем месте — сразу после чаепития с дядей. И он ничего не сможет с этим поделать, потому что на первые места за долгие годы уже успел поставить орден, брата, книги, медитации, рисование, музыку и много-много всего другого и совсем не собирался что-либо менять в этой расстановке. Зачем ему жена, если через год такой жизни она будет тихо ненавидеть его в своих снах, а днем будет послушно раздвигать ноги? Родив, будет отдаляться от него, ограждать от него детей, будет вести себя правильно, так правильно, что в конце концов угаснет в одиночестве, как мать? Нет, спасибо. Он не хотел такой судьбы ни для одной женщины. Но как объяснить это другим? Никак. Поэтому Сичэнь прихватывал губами ветер, улыбался своей тихой улыбкой и избегал разговоров на тему продолжения рода. Когда позволяло время, Сичэнь думал о Вэнь Нине. Размышлял о том, что два заклинателя с разными техниками — его брат и Вэй Ин — соединили разорванное смертью в единое творение, наделили мертвеца волей, сознанием и чувствами. Удивительная история. Удивительный Вэнь Нин. Уникальный. Притягательный. Вот только чувства… Сичэнь не знал, хорошо это или плохо. Чувства — это то, что мучает больше всего. Если лютый мертвец наделен чувствами, каким же одиноким он должен быть? Еще более одиноким, чем Сичэнь. Как правило, такие мысли были мимолетными, надолго в сердце не задерживались и не мешали спокойно исполнять обязанности главы Ордена. Но иногда, перед грозой, когда воздух становился тяжелым, от таких мыслей Сичэнь хандрил, доставал свой старый рисунок, вел по каллиграфии пальцем: В — как ладонь, сжатая в кулак; Э — как стрела, вложенная в лук; Н — как нить, натянутая между двумя берегами реки; Ь — как свернутый хвост дракона*. Через некоторое время ловил себя на том, что хотелось касаться не бумаги, а трогать угловатое, ни на кого не похожее тело, хотелось рисовать, наносить на бумагу каждую мысль о нем — таком гипнотически-притягательном. Сичэнь сжимал зубы, прятал свиток глубоко в ящик и давал себе зарок больше никогда бумагу не доставать. Но даже когда читал, неосознанно примерял прочитанное на Вэнь Нина. На днях в старом манускрипте из Дуньин ему запомнилась строчка: «Живые люди превращаются в мертвых, превращаются в кости, превращаются в землю. Превращаются в траву, превращаются в животных, превращаются в живых людей. Весь мир — это один большой круг преобразований от жизни к смерти и обратно. От смерти к жизни». «К жизни», — повторил Сичэнь. Что бы он отдал, чтобы вернуть к жизни? Все бы отдал. Или сам бы умер, если бы точно был уверен, что не потеряет след Вэнь Нина в мире мертвых. *** — Что случилось, брат? — Ванцзи стоял на пороге в неурочный час, в его глазах застыло странное выражение, которого Сичэнь там никогда раньше не замечал. — Ничего. Это тебе. Протянул красный шелк. Под шелком — твердое и гладкое. Круглое. Сичэнь удивленно поднял брови. Это то, о чем он думает? — Это был подарок тебе… — Мне не нужно. У меня все хорошо. — Ты уверен? — Мгм. — Ванцзи. Я просто возьму на хранение. Если тебе понадобится — я верну. — Никогда. — Ванцзи склонился и коснулся лбом белой ленты брата. — Ты поймешь, как его использовать, а мне надо идти. У нас срочное дело. До встречи, брат. — До встречи, — ответил Сичэнь и подумал, что у слов брата был сладкий вкус соблазна. Сичэнь положил сверток на отполированную поверхность стола, бережно развернул невесомый шелк. Так и есть: перед ним было зеркало, подаренное Хуайсаном. Сичэнь провел по его ледяному ободу горячими пальцами. Горячее и холодное соприкоснулись. Как жизнь и смерть. Соблазн был очень большой: окунуться сознанием в живое серебро, дать артефакту разрешение поменять местами себя настоящего и себя из прошлого, навсегда стереть из памяти с десяток лет. Однако в тот вечер Сичэнь устоял и не заглянул в стеклянный омут забвения. *** Он проснулся в холодном поту, сбросил себя с кровати, вышел в сад подышать. По пути заученным движением подхватил зеркало, взял с собой. За год привык водить пальцами по его ровному краю и чувствовать, как холод огранки по капле втягивает в себя все, что приводило его в смятение. В этот раз он почувствовал смятение из-за сна. Ему снился некто. Стоял очень близко, без единого намека на движение, с безвольно опущенными руками. А Сичэнь двигался, торопливо обхватывал его твердое холодное неподвижное тело. Грел. Ласкал. Чувствовал, как под ладонями постепенно оттаивает. Преображается. Потом, как это часто бывает в снах, без всякого предупреждения один эпизод сменился другим. Теперь под руками Сичэня был уже кто-то юный, узкий, его бедра почти полностью помещались в ладонях. Сичэнь продолжал греть и ласкать, и этот кто-то начал отвечать, сначала неумело и неуклюже, потом страстно. Раскрываться под ним. Его плоть впустила Сичэня и так тесно, так хорошо охватила его твердое естество, что он не смог сдержаться и почти сразу же почувствовал себя выжатым до последней капли. И было хорошо, как бывает лишь раз в жизни или раз в смерти. Но потом стало страшно. У того, кого обнимал во сне, не было ни дыхания, ни сердцебиения. Ни лица. На Сичэня смотрела маска, похожая на снежно-белое поле, незапятнанное никакой эмоцией. Взгляд давил, Сичэнь под его тяжестью начал задыхаться. Когда проснулся, внутри осталось болезненное послевкусие нарушенного табу, но не ошибки. Теперь Сичэнь стоял под открытым небом, переступал ногами по мягкой влажной траве, смотрел на широкую звездную дорогу, приводил себя в порядок, судорожно думал, что этот странный сон был далеко не первым. Что незаметно, ночь за ночью, из-за подобных снов он становится другим человеком, одновременно чужим самому себе и более самим собой, чем когда-либо. Он задыхался в запретах и правилах, а не во сне, но вырваться из плена «того, что должно» не мог. Или мог? Сичэнь нащупал в рукаве зеркало, вынул, провел пальцами по всегда ледяной поверхности, и тут заметил, что от нее исходит тусклый свет, словно живое серебро дало о себе знать, позвало. Заинтригованный, Сичэнь впервые заглянул в зеркало. Воспоминания, голоса, яркие улыбки, грубоватый смех, разделенная радость — все это хлынуло в него вместе с серебряным светом, затянуло — не отвести глаз. Заразило чем-то, от чего он, казалось, давно уже вылечился. Сморгнув, он сделал слабую попытку отстраниться, но тут обратил внимание на необычное. За отражением в зеркале он увидел совсем другие звезды совсем другого неба. И совсем другого себя: который еще ни разу не убивал, которого ни разу не предавали, который не видел мокрых снов, в которых занимался любовью с мертвыми. В зазеркалье он был правильным, оправдывавшим все ожидания. Готовым принять любые правила и им подчиниться. Может быть вот он — выход? Как только он так подумал, амальгама пошла рябью, запульсировала. За грудиной у Сичэня отозвалось и заболело. В зеркале он больше не отражался, там проносилась карта его сердца: братья, которых он не уберег; сила, которая была ему дана и которой он не сумел правильно распорядиться; сожаления, которые он отринул, но не забыл; любовь, которую он считал чистой и которая на поверку оказалась предательской. Живое серебро рвануло сердце Сичэня на себя, сердце попыталось сопротивляться, подвисло в воздухе. «Я словно одной ногой остаюсь на пристани, — скомканно подумал Сичэнь, — а другой — в плоскодонке. Балансирую. Знаю, что лодка вот-вот начнет движение и я или упаду, или сделаю шаг. Но вот только в какую сторону надо сделать шаг? В лодку или на пристань? Какую сторону выбрать, чтобы запутавшийся и несчастный я исчез?» Сердце ухнуло вниз, он больше не находил в себе сил искать ответы и поддался соблазну. «Ну же! Давай!» Но живому серебру как будто чего-то не хватало, чтобы поменять неправильного Сичэня на правильного. «Давай! Я не хочу жалости, не хочу оплакивать ушедших, не хочу бояться осуждений, не хочу задавать вопросы, на которые боюсь найти ответы. Не хочу больше приносить жертвы». Сичэнь погрузил взгляд в серебрящуюся под звездным небом поверхность. Голова его закружилась, в голове закружились имена, и показалось, что он теряет равновесие, начинает медленно падать с большой высоты. Как во сне, опрокидываться в зеркало… — Цзэу-цзюнь? Вэнь Нин возник за спиной, решительно опустил руку на плечо: — Зачем? Отдайте. Сичэнь вздрогнул, моментально почувствовал стыд за сон, за желание воспользоваться артефактом, разорвал зрительный контакт с зеркальным омутом, прижал зеркало к груди. Проговорил быстро, не оборачиваясь: — Все равно бы ничего не получилось. Я забыл, что надо в полнолуние. Без луны образ из прошлого не займет место в настоящем. Я бы никуда не делся. Но все равно спасибо. Не знаю, что на меня нашло… Повернул голову, но получилось слишком быстро и слишком резко, мокрыми от кошмара волосами он ударил по чужой щеке. Вэнь Нин отпрянул, ссутулился. Сичэнь попытался понять, что Призрачный Генерал почувствовал в этот момент, но лицо Вэнь Нина оставалось практически неподвижным, за исключением губ: — П-п-простите… п-п-простите, что п-п-помешал. Если так вам легче. То п-п-пусть — Он проговорил каждое слово по одному, не заботясь о том, чтобы сложить их в предложения, у его речи был горький вкус раскаяния. — Я б-больше не удержу. Я б-буду готов. Сейчас я ис… исп-п-п-пугался… что останусь без вас. Потеряю. — Ты останешься без меня в любом случае, — неожиданно жестко ответил Сичэнь. — Золотое Ядро продлевает жизнь, но не делает владельца бессмертным. Ты думаешь, что если пройдет время, то потерять будет не так страшно и не так больно? Вранье. Со временем все будет только хуже. Зачем ждать, если можно покончить со всем одним махом. — Цзэу-цзюнь, — подавленно прошептал Вэнь Нин. — С чего вы решили, что я бес… бессмертный? Я п-просто застрял между мирами. Что-то держит меня з-здесь. Если так нужно с чем-то покончить — покончите со мной. Я буду только благодарен вам за это. Сичэнь, все еще витая в своих переживаниях где-то между сном и неудачной попыткой бегства от самого себя, не сразу уловил смысл сиплого бормотания Вэнь Нина, для него в этот момент был важен не смысл, а интонация. Она изменилась, стала успокаивающей, полной смутной надежды. Когда вслушался и понял, о чем ему только что говорили, то растерялся, ощутил, как по позвоночнику разливается холод: — Что держит? Как покончить? Вэнь Нин собрался с духом, но когда заговорил, слова его стали еще более неразборчивыми, превратились в восходящие и нисходящие потоки звуков: — С-сначала я думал, что меня д-держит ярость. М-месть. Но теперь, т-теперь я думаю, что это — вы. Не держи́те. Я вижу, как вам тяжело. Как вы мучаетесь. Стоите за меня против своего Ордена. Я же вижу, как на охотах на вас бросают косые взгляды. Я слышу, что говорят за вашей спиной. Освободитесь. Забудьте. Сичэнь молчал, не зная, как возразить, а Вэнь Нин наконец распрямил сгорбленную спину, поднял голову. В его глазах не было ни упрека, ни гнева, ни обиды, только печаль. —  Это с-самый простой способ, Цзэу-цзюнь. Я знаю, что такое ненависть, дружба, что такое любовь сестры. Ни одно из этих чувств не держит меня в этом мире. Меня держит ваша любовь. Освободитесь от нее и не держите меня. — Вэнь Нин! Моя любовь никого не может удержать, она только делает людей мертвыми. — Я уже мертв. — И это неправильно! Все, что с тобой произошло, — неправильно! И сам я тоже неправильный. И я действительно тебя люблю. И не знаю, как все это исправить. В себе, в тебе. В мире. Я запутался. Вэнь Нин робко сделал шаг навстречу, словно хотел утешить, но не утешал, так и оставался рядом, с опущенными вдоль тела руками. Сичэнь почувствовал его запах: тонкий, сухой и пряно-горький. Возбуждающий. Повинуясь мощному внутреннему порыву, выбросил руку вперед, провел по волосам, провел кончиками пальцев по скуле. Откуда-то из далекого прошлого всплыло имя: Цюнлинь. «Ему подходит», — подумал Сичэнь, придвинулся ближе, наклонил голову, прошелся краешком верхней губы по виску, щеке, уху и шее. Выдохнул: — И ты прости, — он точно не знал, за что просит прощение, за неудавшийся ли побег в зеркало, за искушение ли лаской. — Это было глупой идеей. С детства терпеть не мог, когда за меня принимали решения. А тут вот сам… за тебя и за себя... Глаза Вэнь Нина стали покорными, сила, что светилась в них только что, отхлынула и затаилась. «Я его напугал? Тем, что говорю, или тем, что делаю?» Сичэнь снова не знал ответа. Наверное, правильнее было бы отдернуть руку, сказать, что у него есть дела, сказать, что они увидятся позже, на охоте, но Сичэнь сделал в точности наоборот. Снова обвел подбородок, дотронулся до плотно сжатых лиловых губ, до жестких ресниц, до век, выманивая искру жизни… Умоляя довериться. Мучительно захотелось продолжить то, что было во сне. Если бы Вэнь Нин уворачивался, если бы протестовал, то Сичэнь наверняка растерял бы последние крупицы здравого смысла и самоконтроля и удовлетворил свое желание. Но Вэнь Нин послушно стоял и позволял делать с собой все. «Как прирученный зверь», — промелькнуло в голове Сичэня. От этой мысли на плечи тяжелым грузом упал стыд. Что он творит? Как он может? Что же это за любовь, когда вместо взаимности послушание? Его щеки вспыхнули, и он резко отстранился. Провел рукой теперь уже по своему лицу, стараясь стереть с глаз, губ, висков следы малодушия. Испытал еще больший стыд и отвращение к самому себе. Что было хуже? Момент противоестественного и болезненного обожания или легкость, с которой он от этого обожания протрезвел? Сичэнь откашлялся. Постарался вернуть осанке и голосу достоинство. Сказал: — Но зеркало… Оно все еще может поменять прошлое и настоящее местами. Я свидетель. Оно может заглянуть на много лет назад. Ты же понимаешь, что это значит? Оно может поменять местами не только прошлое и настоящее, но смерть и жизнь. Разве тебе не стоит попробовать? — Мне? Вы же сами… — Глаза Вэнь Нина снова зажглись притягательным внутренним светом. Сичэнь решил, что наконец поступает правильно. Так он вернет одну жизнь, взамен другой. Той, что отнял у Яо. Стал уверять: — Живое серебро можно использовать только один раз. Я обойдусь. А вот ты… Ты больше не будешь прятаться от людей. Ты сможешь возродить свой клан. Тебя все будут любить. Потому что тебя невозможно не любить. Позволь мне это сделать для тебя. —  Это все равно что… Вэнь Нин хотел сказать — это все равно что отнять у меня память о вас, хотел крикнуть — это все равно как убить меня второй раз, но не сказал, не смог подчинить голосовые связки. Фразу за него закончил Лань Хуань: — …отпустить. Только ты не уйдешь из этого мира, а вернешься в него. Ты будешь жить. Попробуешь? Вэнь Нин качнулся вперед, потом назад. Сичэнь уже много раз наблюдал у него это движение и про себя решил, что это эквивалент глубокого вдоха. Качнувшись еще раз, Вэнь Нин сказал просто и без возражений: — Да, — но губы его стали у́же, как если бы он от безысходности стиснул челюсти. Его лицо осталось безэмоциональным. Но между этим выражением и действительным отсутствием эмоций пролегла широкая полоса тоски. Вэнь Нин не знал, что в мире существовало множество способов сказать «я тебя люблю», он покинул мир раньше, чем узнал само это чувство и способы его выражения; во всем соглашаться с Цзэу-цзюнем — это был его единственный способ. Про себя он подумал: «Все что хочешь — да. Лишь бы тебе было легче. Лишь бы ты не мучил себя ночами». — Нужно полнолуние, — заторопился Сичэнь, довольный, что его предложение принято. — И мне… для ритуала мне нужно будет что-то посильнее медитации. *** К полнолунию Сичэнь приготовил зелье, обостряющее волю, усиливающее намерение, дающее видение невидимого. Густой состав в склянке не содержал ни трав, ни воды, ни минералов, из которых был замешан. Он уже стал чем-то другим, пустившим нити за пределами этого мира. Сичэнь попросил Вэнь Нина раздеться. Отводя взгляд от живота и междуножия, аккуратно и бережно втер большую часть состава в сухопарое тело, стараясь контролировать собственное возбуждение от касаний. Накинул на Призрачного Генерала тонкое ханьфу. Почему-то решил, что чем меньше одежд — тем легче переходить. Подумал, что больше ничего не может для него сделать. Обмакнул палочки для благовоний в оставшееся снадобье, зажег в доме, на крыльце, перед ритуальным столом, подготовленным в закрытом внутреннем дворике. Легкий дымок, пахнущий сырым костром и усталой яростью, заструился по сквозняку, вскоре зеленоватое наркотическое марево наполнило комнату. Сичэнь вдохнул глубоко. Выдохнул медленно. Настроившись, почувствовал, как Золотое Ядро обожгло внутренности. Поднес зеркало Хуайсана к самым глазам. Дал им привыкнуть к тусклому серебряному излучению. Пустил свою Ци по холодному ободу. Чтобы уж наверняка. Артефакт ее принял, обод нагрелся и начал плавиться. Сичэнь торопливо подставил зеркало под бледные лучи. Заглянул, чтобы проверить, отражается ли одноглазая ночь в живом серебре. Не отражалась. Вместо нее по зеркальной глади словно стрела метался тонкий яркий луч, до этого заключенный внутри. Луч беспорядочно преломлялся, искривлялся, искал истинную форму. Наконец сложился во что-то наподобие лестницы, ведущей в небо. Сичэнь зачем-то сосчитал ступеньки. Шестьдесят три. Моргнул. И лестница изменила направление. Теперь она вела не вверх, а вниз. Замыкала пространство на себя. Конец стал началом, а верх — низом. Сичэнь интуитивно понял, что так и должно быть. Артефакт готов. Пора. Он положил его на стол, приложив немалые усилия, чтобы разомкнуть образовавшуюся связь между собой и зазеркальем. Почувствовал, как набухают от напряжения жилы, как капли пота появляются на висках. Когда отвел взгляд, выпрямился и махнул рукой стоящему в дверном проеме Вэнь Нину. Прохрипел: — Смотри. На луч. По нему потекут воспоминания. Когда появится нужное, зафиксируй взгляд в середине круга. Там точка равновесия. И не закрывай глаза. Просто жди. Говоря все это, Сичэнь подумал: «Мне же на самом деле все равно, живой ты или мертвый. Главное, что ты — это ты. Что я буду делать, когда ты перейдешь туда, а новый ты придешь сюда? Я для тебя перестану что-то значить. У тебя будет жизнь, а у меня?» Однако что-либо отменять было уже поздно. Вэнь Нин послушно наклонился над светящимся диском, подался в него. Так тонок, так призрачен. Словно уже начал растворяться в прошлом. Сичэнь смотрел на его спину с тонкой змейкой позвонков, на острые углы лопаток, похожих на обломанные крылья. До всего этого нестерпимо захотелось дотронуться. Ладони горели. «Я только попрощаюсь. Не словами. Прикосновением. Для прощания взаимность не обязательна». Сичэнь положил руку Вэнь Нину на выпирающую крестцовую кость и больше ничего, но даже этот жест показался ему очень интимным. Неуместным. Он тут же убрал руку. Вэнь Нин развернулся. Его лицо больше не было похоже на снежно-белую маску, которая часто появлялась в его снах. Глаза Вэнь Нина были полны жизни: — Цзэу-цзюнь. Не м-могли бы вы снова положить руку. — Разве ты чувствуешь? Вэнь Нин не отвечал, ждал. В его взгляде была просьба, усиленная волнением, а не послушание. Осознание пришло к Сичэню яркой вспышкой. «Он не угождает и не покоряется! Он испытывает удовольствие оттого, что я испытываю удовольствие, прикасаясь к нему! Ничего не чувствуя сам, он радуется моим чувствам». Сичэнь кивнул и позволил своему телу самому решать, что правильно, а что нет. Его рука снова легла на торс, плавная линия которого была как будто вырезана из белого камня, прошлась по позвонкам до длинной шеи, до линии роста волос. Там остановилась. Неожиданно Сичэнь почувствовал движение под своими пальцами, а может быть, принял толчки собственной крови за пульсацию вен Вэнь Нина. *** Лань Хуань сказал ему смотреть в зеркало. Вэнь Нин послушно вглядывался в разлитое, точно на блюде, серебро амальгамы. Заключенный там луч, словно нить, продетая в иглу времени, сшивал разрозненные обрывки событий в единое полотно: вот вчерашняя ночная охота с А-Юанем; вот под пальцами Призрачного Генерала захрустели позвонки Чжу Лю; вот Хэньшен и Цзянцзай разлетелись в разные стороны, освобождая горло Лань Хуаня из плена; вот он помчался быстрее ветра к потайному ходу крепости Цинхэ, почти не касаясь земли; вот слушал зачарованную мелодию, чувствовал шелк белых одежд между пальцами, смотрел на главу Гусу Лань, который брал каждую ноту бережно, словно хотел вдохнуть в Лебин и в Вэнь Нина часть своей души. То ли оттого, что в его теле бурлили растертые по коже наркотические благовония, то ли оттого, что он впервые видел со стороны Призрачного Генерала, Вэнь Нин подумал, что если быть мертвым — значит перемещаться быстрее мысли, не знать усталости, чувствовать темную энергию раньше всех и вставать на ее пути, то все не так уж и плохо. Впервые ему захотелось рассмотреть лютого мертвеца повнимательнее. Но время в зеркале летело вспять, картинки уже сменились. Вот Старейшина Илин повернулся к нему спиной; вот Вэнь Нина сковали и обвешали защитными талисманами в пещере Фумо, вот тропа Цюнци, вот его окружили адепты Ордена Ланьлин Цзинь, вот набросились. Страшное зрелище, но Вэнь Нин смотрел на это спокойно, даже безразлично. Озлобленные лица, жаждущие крови, больше не волновали его. Тут он увидел живого Вэнь Нина, сестра бранила его за плохо приготовленное лекарство, потом зеркало показало ему стрельбу из лука… Вэнь Нин видел перед собой зажатого подростка с точеными чертами и зашуганным выражением лица. Подростка, вздрагивающего от звука собственного голоса. Слабого, бесполезного «золотого» мальчика. Беспомощного. Найди такой он Лань Хуаня после перехода, тот только сочувственно улыбнется. Такому Вэнь Нину он не протянет нефритовый жетон, не накинет на плечи легкое ханьфу. Нет. Вэнь Нин не хотел меняться местами с таким собой. Провел рукой по отполированной поверхности почти с неприязнью, точно хотел перелистнуть страницу. В этот момент что-то легло ему на спину. Словно успокаивая. Гибкая кисть Лань Хуаня! От нее разлилось тепло. Стало приятно. Обычно Вэнь Нин не чувствовал прикосновения, но это показалось ему особенным. Только слишком быстро прекратилось. Почему? Вэнь Нин обернулся, чтобы понять. Сначала ничего не смог увидеть от напряженного и сосредоточенного созерцания: мир был точно выжжен до серо-желтых пятен. Вэнь Нин опустил веки. Поднял их снова и столкнулся с растерянным взглядом Цзэу-цзюня. Подумал: «Почему нельзя оставить все как есть? Чтобы вот так он смотрел на меня добрыми, чуть испуганными глазами, чтобы дышал за двоих, чтобы жил за меня?» Но как это сказать ему? Никак. Вэнь Нин все-таки выдавил из себя: «Цзэу-цзюнь. Не м-могли бы вы снова положить руку». Смутился, когда тот спросил «зачем?», но продолжал ждать до тех пор, пока теплая рука снова не легла на его спину. Только после этого повернулся назад к зеркалу. Раньше живого серебра в его поле зрения попала догорающая ароматическая палочка: когда ее пепел осыплется, Призрачный Генерал должен будет уступить место живому мальчишке, они с Лань Хуанем станут друг другу чужими. А ведь он даже не попрощался. Если не сделать этого сейчас... Вэнь Нин отодвинул от себя зеркало — он посмотрит в него позже, — подался назад, порывистым движением сменил позу, оказался лицом к лицу с Лань Хуанем, справившись со стыдом, неловкостью и сомнениями, чтобы обернуть свою руку вокруг него и обнять со всем почтением и признательностью, но раньше плеча ладонь встретилась с губами. Вэнь Нин замер от неожиданности, когда кожа защекотала кожу… «Если быстро убрать руку и сделать вид, что ничего не случилось? Почтительно ли это? А если Цзэу-цзюнь решит, что я убрал руку, потому что побрезговал его губами? А если не убрать, вдруг он почувствует отвращение? Как же поступить?» Пока его разум лихорадочно метался от одной мысли к другой, мокрый язык скользнул между его пальцами. Хорошо. Голова Вэнь Нина пошла кругом, его сознание было при нем, но одновременно воспарило куда-то ввысь, Вэнь Нину было холодно и одновременно жарко, хотя он понимал, что на самом деле не чувствует ни того ни другого. Тело стало непослушным, а рука сама соскользнула с губ Лань Хуаня на подбородок, кадык и ниже, на шелк длинной рубахи, продолжила свой путь вниз по животу, остановилась на бедре. Лань Хуань подался навстречу, а Вэнь Нина обдало жаром. Как в бреду, он медленно поднял другую руку, сомкнул объятия, постарался сжать не со всей силы. Закопался пальцами в легкую ткань, скомкал, потянул. Шелк порвался и соскользнул куда-то вниз, оголяя плечи и грудь Лань Хуаня. Вэнь Нин закрыл глаза и прижался к тому, кто был для него больше, чем друг. Испытал что-то очень похожее на счастье и каждой клеточкой своего мертвого тела почувствовал, как убегает отпущенное ему живым серебром время. Осознал, что дыхание Лань Хуаня участилось. Ощутил напряжение и дрожь снаружи и внутри. Точно не знал, кому эта дрожь принадлежит: ему самому или Лань Хуаню. Не стал разбираться. Не стал сопротивляться. Повел плечами, почувствовал, как опадает с них ненужное ханьфу, как Лань Хуань накручивает на пальцы его волосы и тянет на себя, как прикусывает верхнюю губу, как проталкивает сильный ловкий язык между зубами и касается неба. Яркость ощущений была практически невыносимой. Откуда? Неужели уже зашла луна и догорели благовония? Вэнь Нин не успел додумать. Понял только, что возбудился. И понял, что Цзэу-цзюнь тоже возбужден. Его мягкие гибкие кисти плавно скользили по плечам, торсу, груди, ласкали, поглаживали, прижимали. Каждое прикосновение заставляло темную силу внутри Вэнь Нина пузыриться, как пузырится кровь, вытекая из пробитого легкого, менять цвет, вскипать, испаряться. «Если жить — значит отказаться от таких мгновений, я лучше останусь мертвым», — подумал Вэнь Нин. Но он обещал. Слово надо держать. Вдруг рука Лань Хуаня белой птицей пронеслась у него перед глазами. Удар. Отражающая мерцающая поверхность зеркала опрокинулась на камни и расплескалась множеством круглых капель. — Я не смогу тебя отпустить. Прости. Сказав это, Сичэнь был готов к тому, что обманутый Вэнь Нин выпустит зверя и разорвет его голыми руками. Пусть. Но вместо этого почувствовал, как жесткие негнущиеся пальцы нашли и попытались развязать шнурки чан**, не справились, порвали ткань; почувствовал, как его плоть попытались забрать в горсть, по неопытности сжали грубо, сильнее, чем нужно. Во рту стало кисло от неприятного ощущения неконтролируемой силы. Захотелось отстраниться, убрать худую сильную руку от своего тела, уйти. Но Сичэнь не ушел, не отстранился. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и расслабился. Желание охватило его с новой силой, он почувствовал себя изголодавшимся животным, которому отчаянно не хватало прикосновений и секса. Он прихватил губами кончики тонких ломких волос, чтобы почувствовать на языке пряный вкус удовольствия. — Цюнлинь! Никто Вэнь Нина так не называл уже много-много лет. Захотелось прикоснуться к губам, с которых слетело его имя. Но он промахнулся и неумело ткнулся в щеку… и неожиданно почувствовал забытый запах соли. Хватанул его ртом и рвано втянул в себя. По мертвым трахеям пронесся ветер, не задержался, вылетел из горла всхлипом. В этот момент что-то в Вэнь Нине умерло безвозвратно, а что-то начало жить. Для Сичэня всхлип решил все: он опрокинул Вэнь Нина на стол, обхватил за плечи, притянулся, нашел губами рот. Сухие мышцы под рукой, тонкие кости, уникальное тело… Ему вдруг показалось, что неживые губы становятся удивительно теплыми и нежными, что пергаментная кожа покрывается испариной. С силой развел в стороны неподдающиеся ноги, нащупал ложбинку между ягодиц, надавил. Вэнь Нин раздвинул ноги пошире, подставился животом, промежностью, прогнулся. Сичэнь вошел со страстью, которой от себя не ожидал. Все было как во сне. В том самом сне. Но это больше не было для него кошмаром. Он толкнулся глубже. В такую холодную, такую желанную, такую восхитительно тесную плоть Вэнь Нина. Было больно, но эта боль была долгожданной. Отстранился, чтобы заглянуть под белую маску лица, поймать выражение глаз. Вскрикнул, увидев, как обморочный цвет губ сменяется нежно-розовым. Не смог сдержать стон, когда услышал, как вслед за кожей оживает сердце, бьет набатом в ребра. Тук-тук, тук-тук. Сердце Сичэня подстроилось под эти удары. Тук-тук. Тук-тук. Сознание Вэнь Нина взорвалось под напором восторга и начало меркнуть. Перед тем как отключиться, он поймал ощущение, что в его мертвые легкие раскаленной смолой устремился ветер. С ним внутрь хлынула боль, словно в смолу умелая рука подмешала мелкие гвозди. Ветер внутри превратился в бурю, ломал кости, выворачивал внутренности. Из глаз брызнули слезы, а из горла вырвался гортанный хриплый звук, больше похожий на вой, чем на стон. Вэнь Нин закрыл глаза и окунулся в небытие. Когда сознание вернулось, боль никуда не пропала. Вэнь Нин чувствовал себя так, словно его сбросили с большой высоты. — Это ничего, — зашептал ему в самое ухо Лань Хуань, убрал влажные волосы со лба, вытер дрожащие на длинных темных ресницах слезы. Посмотрел в это лицо, которое осунулось, было очень бледным, но сквозь эту бледность просвечивала нездешняя красота, от которой перехватывало дух. Положив руку на затылок Вэнь Нина, тем характерным жестом, которым один человек заявляет свои права на другого, Сичэнь притянул свою запретную любовь, поцеловал в уголок рта, сказал: — Просто дыши. Вэнь Нин попытался, но закашлялся, по непослушному телу прошла судорога, от которой пальцы зашлись в зыбкой пантомиме, по подбородку потекло горячее и вязкое, после тело неожиданно обрело гибкость. Вэнь Нин как впервые посмотрел вокруг: перед ним суетилась солнечная пыль, ветви вишни чуть качались, и можно было рассмотреть снующих по ним муравьев, уловить трепетание листьев, услышать шелест, движение соков, пение далекой сойки... но все перекрывали тяжелые, гулкие звуки. Что это? Откуда они? В голове бухало ритмично, словно… словно… — Не такой уж и мертвец, а? — расхохотался Сичэнь. Подхватил Вэнь Нина на руки и понес. Смех звучал пьяно и резко. Но это был самый искренний смех, что Вэнь Нин когда-либо слышал. Лань Хуань в порядке! Нет ни вины, ни стыда, ни сомнений. Тогда Вэнь Нин тоже засмеялся — но вместо смеха вышел хрип, причинивший такое страдание, что Вэнь Нин едва снова не потерял способность дышать. — Не все сразу, осторожнее, — Сичэнь перешагнул порог цзинши, положил Вэнь Нина на лежанку, поцеловал в плечо. Накрыл чем-то тяжелым и теплым. Вэнь Нин сделал глубокий, счастливый вдох. Он знал, что все не так просто. Он знал, что он дышит, чувствует, но он все еще не такой, как живые люди. Он остался другим. Знал, что за возвращение придется платить, что один раз в сто лет, когда будет открываться гора Тунлу, призывая всех лютых мертвецов, ему, вернувшемуся в мир живых, будет очень тяжело. Зов будет отнимать у него все силы. Это будет испытание, которым он будет платить за жизнь. Кара преисподней. И неизвестно, сколько таких кар он сумеет выдержать. Вэнь Нин знал также, что очень постарается не оставить Лань Хуаня барахтаться в мире живых одного.