Delicate

Ангела устало смотрит на Мойру, у которой нетерпение подрагивает на кончиках пальцев. То, что раньше в этой женщине Ангелу очаровывало, сейчас всё чаще пугает. Циглер хотелось бы, чтобы одержимость в глазах Мойры была одержимостью не своими бредовыми (безусловно) идеями, но ею, Ангелой. Потому что Ангеле в половину четвёртого ночи хочется сопеть в подушку, пальцами переплетаясь с чужой рукой у себя на талии, а не еле стоять на ногах посреди комнаты и выслушивать… всякое. Ламинат холодит босые ноги, подкроватные чудища из-под той самой — их общей — кровати скалятся. Мойра говорит что-то быстро, улыбка её кажется почти что страшной в полумраке комнаты, но Ангела слов не слышит и слышать не хочет — так, монотонное гудение лампы накаливания, не больше. Ангела руки чужие перехватывает, пальцами скользит по коже. Гладит рассеянно и судорожно, а губами находит шею, спешно в неё зарываясь лицом, будто в слабо бьющейся сонной артерии можно найти желанное спокойствие. Мойра замолкает — явно удивлена — и вскоре ладони из цепких пальцев вырывает резко. Ангела всхлипывает едва слышно и руками скользит на талию, прижимая к себе так, как если бы отпустить было никак нельзя. — Пойдём спать, прошу, — Циглер оставляет рваные поцелуи на ключицах, льнёт ближе, хочет грудную клетку сдавить до хруста, чтобы уж наверняка. —…Мойра? Поздно совсем. Мойре, кажется, стыдно становится (отчего и за что? а чёрт его знает), и она шумно вздыхает. Её руки мягко ложатся на спину и бёдра, тянут к себе в неловкой попытке искупить вину: Мойра уверена, что должна её сейчас испытывать, но испытывает ли — это вопрос другой. Ангела жмётся всем телом, усталые ноги не держат совсем; она за любовь своей жизни руками хватается в попытке на пол не свалиться. — Ты иди, я чуть позже приду. Обиду в Ангеле сменяет слепая ярость.