Дороги сплелись

Федор сидел на краю больничной койки. Тугой беловато-грязный бинт маячил перед глазами. Глаза Ивановы были закрыты. - Хорошо, что ты тут. – говорил Федор, зная, что его не слышат. – Хорошо. И я тут, и ты тут. И мы тут вместе. Дороги так сплелись, что мы оба тут. В Ленинграде теперь, знаешь, совсем не сладко. Мама умерла. Ты когда-нибудь видел мою маму? А еще… Варька. Варька, она хорошая была, зажигалки тушила. И тоже умерла. Про Петьку ничего не слышно. Слава богу, что мамка умерла, думая, что он еще живой. А ты тут… Только не умирай. Госпиталь пах страшно. Кровью и спиртом, и еще чем-то, название чего Федя не знал. И звучал госпиталь страшно, особенно ночью: везде гулко дышали и стонали. А потом и дыхание, и стоны по одному затихали. Тогда приходили мед сестры и освобождались места для новых стонущих. Федора тут не должно было быть. Но он вымучил, выпросил, они все приехали сюда, именно в этот госпиталь, к Ивану. Сначала Федору было стыдно, что все воюют, а он поет для них песенки о войне. Потом стало просто глухо-больно под сердцем. Иван сказал, что Федор глупит, что прекрасно знает, как всем важны такие выступления, такие актеры, как он. Федор кивнул, но под сердцем и теперь жгло. - Хорошо, что я тут. – говорил тихо Федор, чтобы не потревожить сон. – Потому что я хочу быть тут. Вот пойду с тобой на фронт, чтобы, если что, то вместе… Он осторожно положил голову на здоровое Иваново плече. Положил и шепотом запел. - Эх, дороги…