В пустыне звёзды и лисы

      Можно было ли любить так сладко и сильно что само время замедляет ход, останавливается споткнувшись о неровное биение взглупившего сердца, а далеко на севере бурлящий Гольфстрим изгибается назад чтобы дотянуться и согреться в этой жаркой запретной любви. Он заворачивает, течёт обратно к истокам, проезжается гладким боком о шершавый африканский выступ, глотает песок и зовёт, зовёт, воет, просит поделиться тем волшебным теплом, которое не способна породить природа.       У Марселя горело в груди. Источник этого жара был не в нём и даже не в руке прикоснувшейся к солнцу. Он был в человеке, в плоти и крови его, в тёплых дымчато-синих глазах, на его волшебной золочёной коже сбрызнутой веснушками. У человека было имя звучавшее словно шелест тёплых волн стукающихся о похолодевший ночью песок; он был не юн, но возраст стекал по его лицу цветочным медом оставляя золото и блеск янтаря. Человек был сложён из стали под бархатом, силён, знаменит и элегантен, у него было большое рубиновое сердце и улыбка за которую можно продать весь мир и ещё немного. Она не покидала его лицо, тёплая и нежная, такая красивая, к ней хотелось прижаться губами и просить посвятить только себе. Он весь светился, загорался раньше солнца, не гас с закатом оставляя по своему следу дорожку из утренних бликов.       Ты сошёл с ума, глупый, говорил себе Ханс, ты спятил, ты потерялся на ветреной дороге, ты умер на ней и душа твоя тянется к последнему твоему воспоминанию. Оставь, шептал он себе, не тебе его любить, вас разделяют года, звания и чужая ненависть к той светлой частичке, не привязанной ни к чему земному, не способной умереть по приказу, рождающейся как звезда, не подчиняющейся холодному разуму.       Он был пустынным ветром в волосах, золотым песком на выгоревшем крыле, отбрасывал пудровую тень которую хотелось испить с жаждой умирающего путника. И он посмотрел прямо на Марселя, чуть помедлив, улыбнулся, и этот яд Ханс хлебнул, опрокинул в себя совершенно неизящным жестом.       — ….выражаю Вам признательность от имени всего африканского корпуса…. — Роммель говорил, пожимал ему руку, камеры вокруг снимали блистательного фельдмаршала поздравляющего Звезду Африки. — Вы достойны своего прозвища, кто дал вам его?       — Не помню.       Гензель Нойман, его первый командир, любивший Ханса как неуклюжего, шаловливого щенка. Он трепал Марселя за бархатистое ухо и регулярно, чтоб не зарывался, бил ладонью по задиристо фыркающему носу когда своевольный мальчишка в своей манере прикусывал благосклонные к нему пальцы. Его кости уже давно проглотили дюны, но именно Гензель тем густым жарким вечером воскликнул, что небо принадлежит только птицам и звездам, а Марсель — это звезда, Звезда Африки и она перед ним склонилась, улеглась под его крылом одомашненной львицей обожающей умных и смелых.       — Жаль, я бы вручил ему награду за одно это.       Будь они одни, надёжно укрытые непроглядными сумерками, у него точно подкосились бы ноги, до того сильно затряслись колени и дыхание вдруг стало хриплым и колким как будто выдыхаешь ореховую скорлупу. Марсель не смел отвести взгляда, но видит бог, хотел этого всей душой, потому что терял голову, потому что невозможно спокойно смотреть на этого человека и не признаваться ему в любви.       А он меж тем чуть развернулся, окинул хозяйским взглядом пропылённый аэродром, уставших железных птиц рассевшихся на песочных жердях, их спрятавшихся в спасительной прохладе ангаров хозяев, худых и звонких, едва заметных в выгоревшей светлой форме. Не ясно, остался ли он доволен увиденным, доволен ли вообще сложившейся в Африке ситуацией, ведь одного успешного лётчик было мало для грандиозных замыслов фюрера. Было мало и Роммеля с его блистательной тактикой боя, повергающей противника в шок. Сегодня они ещё побеждали, шли вперёд и песок стелился под их ногами мощённой прямой дорогой, но что будет завтра, что принесёт новый день, наступит ли рассвет и доживут ли до заката. Марсель не знал, задавался ли Роммель этими вопросами или жил сегодня и сейчас, как бабочка-однодневка, не кроил на карте маршруты придумывая свои лисьи планы прямо на ходу.       Нет, конечно, не так всё было. Фельдмаршал не может, не имеет права не думать о завтрашнем дне, жить с ветром в голове это прерогатива таких как Марсель, свободных от высоких званий без взваленного на плечи целого неба, удерживать которое под силу только Атланту. И Марсель не сомневался что Роммелю под силу и это, потому как его плечи это широкий надёжный остов, крепкий, монолитный фундамент гор, его не разрушить и не сломать, за него можно зацепиться, впиться своими острыми длинными пальцами, он стерпит и не отпустит, не даст сорваться во мрак. Они все тут за него держались, за единственную опору в этом зыбком переменчивом мире, злом и холодном космическом пространстве сузившимся до клочка земли с реками песка и пыли.       На лицо прилипла глупая улыбка, её не сдержать и становится ещё шире, когда Роммель зеркалит её в ответ. Действительно, есть в нём что-то от лисы когда вот так вот щурится, и от юркого песочного фенька, потому что хитёр, проворен, умеет выживать там где другие гибнут едва сделав шаг. Кажется это кощунственного вот так вот возвышаться над ним, быть выше, моложе, не сильнее, нет, фельдмаршал его, Марселя, цветочное запястье может сломать одним лишь крепким захватом. Сила оплетает его буйным охристым плющом, он статен и элегантен как грубо шлифованный алмаз, годы иссекли его лицо до благородной тонкости не переходящей в слащавость, придающей породу, голос льётся тягучим ручьём, низко звучит набатом гудящего водопада, шумом проснувшегося леса, грудным волчьим зовом. В его движениях заплутала грация дикой кошки и каждое признано покорять, отнимать сон и покой, за пальцами, вовсе не длинными и тонкими, но такими бархатистыми, переплетёнными голубоватой паутиной вен, хочется тянуться губами, припадать, целовать перегибы узоров и рисовать свои.       Ещё мгновение им удаётся поговорить, и вот фельдмаршал, ещё раз пожав его руку и одарив улыбкой за которую можно умереть, ускользает сквозь пальцы оставив напоследок горсть тепла, запах кожи, света и пыли тысячи дорог. Марсель приоткрыл рот пытаясь вытолкнуть из пережатой глотки горсть слов, что не находил повода сказать, выкрикнуть хоть что-то, остановить, не дать уйти. Но Роммель был тонкой золотой лентой, шёлковой змеёй, его не удержать одним лишь своим желанием видеть и говорить что умираешь без его тени на песке.       Ханс и не думал, что им ещё доведётся встретиться. Скорее всего он сам вскоре умрёт, рухнет подстреленной птицей в горячий сыпучий бархат и останется в нём навечно, чтобы оголить кости лет через двести когда весь африканский песок сдует в океан, обнажая живую почву на которой Африка вырастит новые лёгкие. А Роммель умрёт не скоро, уйдёт непобедимым героем с блеском и шиком, плеснёт серебром и звёздами, укутанный в шёлковую славу, фюрер скажет речь, возложит на его гроб великолепный, но не достойный Роммеля, маршальский жезл, а потом чёрная жирная земля раззявит ледяную глотку заглатывая в безмолвие могилы. И общего будет у Звезды Африки и Лиса пустыни только нацистские кресты, которые уцелеют на могилах лишь из давнишнего уважения к тем, кого во всё горло называли героями.       Пустыня быстро заметает следы, вот и за блистательным Роммелем она поползла тщательно перемешала золото, пыль и его чистый голос в мешанину миражей и глухого эха. И вроде и не было его здесь, но Марсель запомнил густую тень, крепкую спину за которой даже он, весь такой высокий, ещё по-мальчишески не складный, мог спрятаться вместе со своими громадными глазами полными чего-то непролитого, горького как гречишный мёд. Фельдмаршал ушёл вперёд сражаться дальше с равным себе англичанином чей возраст почтенен, но ещё не так велик чтобы не рождать гениальные стратегии о которые даже Роммель, нет нет, а спотыкается.       Роммель был сокрушающей волной, громадной, гулкой могущественной стихией гнущей под себя столетние дубы, размывающий горы и даже злые пески покорялись ему. Он шёл вперёд и белая пена, и морская соль, и шипящее золото, все ласково тёрлось о его сапоги и целовало руки не смея обнажить ядовитые клыки. Марсель частенько просчитывал насколько быстро они победят с такой тактикой, и всякий раз брал в расчёт что техники не хватало, не хватало людей и припасов, а из великих генералов был только Роммель, только он понимал Африку, только он был так хитёр, чтобы с помощью вентиляторов и крашенной фанеры запугать полчище жеманных англичан превосходящих их по численности в десятки раз. Сам он летал порой даже без прямого приказа, нарушая всевозможные правила, получая выговор за выговором, обещания расправы, Марселю было плевать на все эти громкие злые слова. Он чувствовал, что должен лететь, туда же вперёд, всякий раз с отчаянием глядя вниз, не видя, но чувствуя, что там стоит Роммель, в его бинокле отражается плывущий горизонт, а потом, услышав знакомый рёв, он поворачивается провожая взглядом железную тень, беззвучно, может вообще про себя, читает солдатскую молитву на удачу, заклинает быть сильным, победить. Умоляет вернуться живым.       У него была возможность попросить о переводе на другой аэродром, на один из тех полевых чьи пилоты вынужденно научились взлетать и садиться на песке. Они всегда идут за колонной, всегда разворачиваются близко к фронту, чтобы успеть прикрыть немногочисленные войска африканского корпуса. Марсель мог, почти попросил, и всё же промолчал. Роммеля сладко любить на расстоянии потому что знаешь, что тебе он принадлежать не будет, он отдан золотым бархатным дюнам, сердце разбил и вложил в каждую машину, чтобы была быстрее и сильнее, ему поклоняться нужно тихо, без фанатизма, Марсель поклонялся Роммелю с кроткой любовью испуганной лани в лапах внезапно подобревшего хищника.       Сердце чадило и маялось вдали, но так было правильно, так должно если хочешь жить, летать, получать рубины к проклятому железу на проломленной шее. Как оказывается страшно любить, тяжело, невыносимо, мысли разбегаются, прячутся в ослабших коленях, дрожащих пальцах, жмут на глаза слёзы.       Господи, почему ты дал мне его полюбить?