Прозрение

Было глупо думать, что Битва закончится, когда Темный Лорд падет от собственной Авады. Было идиотизмом рассчитывать на то, что оборотни и великаны, самые влиятельные представители большинства чистокровных семей Магического Мира и свихнувшиеся егеря вдруг отступят, осознав, что Темный Лорд мертв, и сдадутся горстке школьников да какому-то там Ордену ощипанной курицы. Все это было глупо, но Гарри почему-то надеялся. Надеялся и поэтому не ожидал, что в него прилетит проклятие, как только битва, остановившись на секунду, начнется с новой силой. Многое изменилось в тот вечер. Многие потеряли жизнь, многие потеряли родных. Мир же Гарри Поттера четко разделился на две части ярко-желтой полосой проклятья, вдруг перечеркнувшего жизнь Героя и разделившего ее на две части: до и после. Все, что Гарри помнил — яркая вспышка заклинания, разбившаяся на миллион мелких осколков, казалось так и застывших перед глазами осыпающимися искрами фейерверка на ночном небе. Кроме ярких всполохов искр, он помнил предостерегающий крик и злорадный смех, помнил, как несли его куда-то, по-магловски подхватив на руки и наплевав на магию, помнил опостылевший запах Больничного крыла и стоны раненых, которые навечно останутся в его памяти. Но вспышка, та самая вспышка — ярко-желтая полоса, вдруг разбившаяся снопом разноцветных искр, была последним, что он видел. Сколько целителей осматривали его и качали головами, разводили руками, а потом, вдруг осознав свой промах, озвучивали диагноз: Гарри был слеп, и ничего с этим поделать они не могли или не хотели? Ни лечебная магия, ни целебные зелья, ни даже родовые артефакты, нашедшиеся в хранилищах Блеков и Поттеров, не помогли ему увидеть вновь. Ему предстояло научиться жить, словно ослепшему маглу, и он понемногу начал осваиваться в мире Тьмы. Без помощи своих друзей, и Гарри понимал это кристально ясно, он никогда бы не сумел справиться со своим недугом, принять его хоть немного и, наверняка, спрыгнул бы с ближайшей башни, как только остался один. Но Гермиона, Рон и Джинни часто навещали его, иногда заглядывали Невилл и Луна, и каждый из них предлагал все новые и новые способы решения проблемы. Сегодня они должны были прийти вновь. И Гарри, не в силах усидеть в палате, решил выйти за ее пределы. Он уже выучил сколько шагов от одной стены коридора до другой, где ему нужно повернуть и когда, если он захочет вернуться в палату, но один во внешний мир отправлялся впервые, решив, что если ему удастся не заблудиться, то, может быть, в следующий раз, он предложит Джинни прогуляться по саду. Гермиона еще в прошлый свой визит расписывала, как там сейчас ужасно красиво. И все же, погрузившись в свои мысли и надежды о том, что, возможно, он и сам завтра сможет увидеть, как там сейчас, он пропустил поворот. Как много можно узнать, когда люди вдруг начинают принимать тебя за идиота? Как много можно узнать, стоя в темном углу или неслышно ступая по каменному полу длинных, почти бесконечных, коридоров, заблудившись в темном, лишенном света, лабиринте? Мальчик-который-выжил узнал достаточно. — О чем ты думала? — услышал он голос Рона и обрадовался было, довольный, что вот оно — спасение, как раз тогда, когда слепые глаза отчаялись разглядеть что-либо, а руки так и не нащупали картинной рамы с завитками дубовых листьев на кайме. — Не понимаю, о чем ты, Рональд. Я спешу к Гарри, — прозвучал голос Джинни, был полон такой брезгливости, что Гарри опешил, так и не произнеся ни слова. — Ах, о чем я? Вечер, переулок в двух кварталах отсюда, я, Гермиона и ты с членом Дина в заднице — ничего не напоминает? — яростно зашипел Уизли, едва ли представляя, что от этих слов сердце Гарри вдруг замерло, а самому парню стало нечем дышать, точно весь воздух из легких был выбит одним ударом.  — Говори тише, братец. Нас могут услышать, — так же яростно зашипела Джинни. — О, да. Нас могут услышать! Ты об этом, помнится, вчера не особо думала. — Зато твой обливиейт на Грейнджер отлично сработал. Опыт сказывается? — голос девушки сочился ядом не хуже, чем голос ее брата.  — Да что ты знаешь? — Я знаю достаточно, Рональд. Не мешай мне, и я тебе мешать не буду. Гарри мне нужен только для того, чтобы пробиться в свет. Зачем тебе нужна твоя грязнокровка — не мое дело, — шлепок пощечины, раздавшийся в пустынном коридоре, заставил Гарри отмереть, точно Рон ударил не сестру, а его самого. Впрочем, в какой-то мере так и было. — Не смей так говорить о Гермионе. — Что-то ты так не переживал о ее чувствах, когда она застала тебя с той репортершей. Да и зачем? Есть же обливиейт, да, братец? И сколько раз ты стирал ей память? Дальше Гарри уже не слушал. Проведя рукой по стене, он наконец нащупал раму с завитками дубовых листьев на кайме, и, отлично зная в какую сторону ему необходимо идти, направился мимо бывшей девушки и ее брата, не моргнув и глазом и отсчитывая шаги. Глаза, подернутые белой пеленой, смотрели прямо, точно зрение вновь вернулось к нему. В какой-то мере, так оно и было. В какой-то мере… — Гарри! — визгнула Джинни, заметив его. — Гарри… — проронил осипшим голосом Рон, едва они поравнялись. Прозвучавшие голоса Уизли еще долго эхом отражались от стен темного лабиринта его сознания.

***

Дом на площади Гриммо встретил его сквозняками, бурчанием старого эльфа и одиночеством. Трудно было представить, что он сам обрек себя на подобное, но душа ныла, а видеть никого не хотелось. Гарри медленно опускался в пучину отчаяния, не выходя из дома, сведя любую активность к максимально необходимому минимуму. Потеряв веру в друзей, он потерял веру и в себя самого, жизнь замерла, постепенно покидая его тело ровно до тех пор, пока очередным августовским утром в дом не ворвался солнечный лучик в лице Гермионы Грейнджер. Подруга вытащила его из продолжительной депрессии, заставила привести себя в порядок и начать улыбаться вновь. Она подарила ему цель. События роковой ночи не прошли бесследно ни для кого в магическом мире. Не остались в стороне и Малфои. Все знали об их причастности к Темному Лорду, в конце концов, именно в Меноре Лорд и обосновал свою резиденцию. И Гарри был бы счастлив тому, что гадкая семейка получила по заслугам, если бы не последняя ночь. Нарцисса спасшая ему жизнь, раскаявшийся Драко, так и не выдавший его в Меноре, переживающий за сына и жену Люциус предстали перед ним в ином свете, и он не мог остаться в стороне и бросить их умирать, как в свое время не поступили и они. От Гермионы Гарри узнал еще одну новость, от которой испытал самый настоящий шок — Северус Снейп выжил. В ту ночь в Визжащей Хижине, когда Снейп лежал у него на руках и умолял собрать воспоминания, которые вперемешку с кровью лились из его раны, в ту ночь, когда Гарри понял, каким человеком был его учитель и что он сделал для победы, единственное, о чем действительно жалел парень — он не спас его, не спас, когда у него была возможность. Он мог вылить на его шею настойку бадьяна, дать ему кроветворное, запихнуть в его глотку безоар, как советовал когда-то Принц-полукровка, умирающий на пыльном полу дряхлой Хижины спустя много лет — сделать хоть что-нибудь, что хоть немного помогло бы Снейпу, позволило бы ему продержаться, аппарировать в Мунго, рассказать всему миру о том, какой на самом деле была его роль в этой Войне. И вот, оказалось, что Снейп жив и ждет своего суда. Гарри не мог просто закрыть на это глаза. Когда Гарри отказался от медицинской помощи и решил обосноваться на Гриммо, колдомедики научили его паре простых заклинаний — одно из них воспроизводило механическим голосом строки, написанные на странице, на которую была направленна палочка, второе помогало определять, как далеко располагается препятствие, обдавая кожу теплым ветерком, если Гарри вдруг близко подходил к стене или столу, для определения более мелких препятствий Гермиона подарила ему трость для слепых. Оба этих заклинания помогли ему подготовиться к слушанью, когда Гермионе пришлось уехать, чтобы сдать вступительные экзамены в магической академии. Он так и не смог рассказать ей о том, что услышал тогда в коридоре, а отсутствие Уизли объяснял тем, что Рон не очень хорошо воспринял их с Джинни решение расстаться. Что скажут по этому поводу Уизли, ему было плевать. На заседание суда по делу Пожирателей Смерти Гарри явился под тихий стук трости для незрячих, безошибочно заняв место главного свидетеля, он поднял незрячую голову вверх, обращая свой слепой взор на главу Визенгамота. — Начинайте, — произнес он сильным и слегка усталым голосом, каким мог бы говорить только умудренный годами старец, и суд начался. Гарри был отчего-то уверен, что все закончится быстро и без шума. Он был готов к любым вопросам, был готов отвечать и клясться, был готов предоставить воспоминания, если потребуется, и выпить веритасерум. Но к чему герой не был готов, так это к тому, что заседание за заседанием будет переноситься то по одной причине, то по другой, что свидетели и обвинители будут путаться в показаниях, забывая, кто где стоял и кто что видел. Лорды и Леди, занимающие посты судий, были просто не в состоянии принять решение по тому или иному обвинению, только потому, что с каждым заседанием менялись не только показания, но и состав преступления, в которых обвинялись подсудимые, и, если с оправданием миссис Малфой и Драко Гарри удалось справиться довольно быстро, то с делами Снейпа и Люциуса творилось нечто несуразное. Между тем время не стояло на месте. Сначала жизнь в доме на площади Гриммо кипела. На выходных и часто по будним к нему заглядывали то Гермиона, то Невилл, то Луна. Иногда показывались и Джордж, Билл и даже Перси, которым он дал доступ в дом. Позже к ним присоединился и Драко, поняв, что так проще будет выстроить линию защиты для отца — работая сообща. Гарри казалось, что жизнь начала обретать краски. У них снова была общая цель и он не чувствовал себя словно брошенный в озеро щенок, как ощущал первые недели, заперевшись в доме крестного. Но жизнь менялась, Уизли постепенно начали навещать его все реже и реже, затем прекратили заглядывать Невилл и Луна, изредка присылая письма с извинениями. Он прекрасно понимал, что и Драко приходит в дом Блеков только затем, чтобы освободить отца от Азкабана, а Гермиона… Она не жаловалась, но Гарри видел, как ей тяжело. Она старалась выучиться всему и сразу, записалась на кучу курсов, изредка навещала его и все свободное время проводила с Роном. Гарри так и не рассказал ей. Каждый раз хотел, но она так улыбалась, рассказывая, как Рон в очередной раз сделал что-то не так, и улыбка слышалась в ее голосе явственно и неподдельно, так сияла каждый раз заглядывая к нему из Норы, что свет ее он видел, даже будучи слепцом, так смеялась, вспоминая очередной забавный случай, что он просто не мог все испортить. Хотя, наверное, стоило, пока за него это не сделал кто-то другой.

***

Все разрешилось одним осенним вечером. На улице стояли последние теплые деньки и Гарри изредка выбирался из дома просто, чтобы пройти пару кварталов или пересечь площадь, наслаждаясь прощальными лучами солнца, звуком шуршащей под ногами листвы и множеством запахов, окутавших его с головой. Это помогало ему, как он сам себя убеждал, прекратить жалеть себя, стиснуть зубы, одиноко лежа в холодной постели и не позволить слезам скатиться с уголков ничего не видящих глаз. Это позволяло ему помнить, что мир вокруг существует, что существует он сам и что он ни в чем не виноват, даже если это было не так. Это напоминало ему о том, что он не один. Никогда не был и не будет. У него есть друзья, друзья, у которых есть право на свою жизнь и быть для них обузой только потому что вечером тени становятся темнее даже для него, а пустой дом, казалось, стонет под шагами, недостойно Национального Героя. Но сегодня на улице моросил дождь и выходить Гарри не решился, устроившись в гостиной с книгой, которую читала за него магия, и всей душой ощущая тоску и одиночество. — Я не могу поверить! Как он мог?! Как он мог так поступить… — вдруг раздался голос Гермионы и Гарри понял, что пропустил вспышку пламени в камине, как и то, что подруга оказалась в гостиной. Она опустилась возле его кресла, и он обнял ее, чувствуя, как по горячим щекам девушки текут слезы отчаяния. — Все пройдет, Мио. Все наладится… — шептал он, мягко поглаживая ее непослушные волосы. А дождь все усиливался, словно не верил его словам. Он и сам не верил. Не теперь. Гермиона ушла далеко за полночь, оставив Гарри наедине со своими кошмарами. Он винил себя за молчание, винил за наивную веру в то, что Рон изменился, что он не причинит вреда Гермионе, винил себя за то, что стал обузой всем, кого знал. Он осознавал с кристальной ясностью, что не нужен никому, что всю оставшуюся жизнь проведет в одиночестве, лишь изредка являясь для друзей кем-то вроде подушки, в которую можно порыдать, а после уйти, получив утешение тогда, когда он сам нуждался в утешении больше многих. Это не могло остаться бесследно. Медленно погружаясь в пучину отчаяния, все реже и реже выходя из дома, все чаще оставаясь наедине со своим одиночеством, неизвестно откуда взявшейся тревогой и чувством вины, Гарри сам не заметил, как вернулся к состоянию, в котором его нашла Гермиона тем августовским утром. Только в этот раз ему становилось все хуже и хуже. Он ненавидел себя, ненавидел свои незрячие глаза, ненавидел быть обузой для других. Гарри сам не заметил, как оказался возле камина тем ноябрьским вечером. За стенами дома бушевала непогода, а он сидел, вжавшись в кресло, в которое так и не смог подняться, неожиданно для себя упав, ударившись о столик. Ненависть, отчаяние и нечто, чему он не мог найти название, нечто, пугающее его самого до чертиков, заставлявшее замирать посреди лестницы, вскакивать с постели, едва прикрыв глаза, и отчаянно искать источники света в мире полном Тьмы, поглотили его с головой. Он и сам не заметил, как начал царапать кожу вокруг глаз. Словно надеясь избавиться от маски, которая закрывала ему обзор. Но никакой маски не было, сколько бы он ни царапал свою кожу. Неожиданно он понял, что в комнате не один. Отняв ладони, перепачканные кровью, от собственного лица, он услышал тяжелый вздох Гермионы. — О, Мерлин… Гарри, кто это сделал? — он не ответил, она видела. Она понимала. Подойдя ближе, Гермиона прижала ладонь к губам, точно боясь, что с них сорвется всхлип или нечто еще более ужасное, он слышал это. Слышал и всхлип, который она едва подавила. Было ли что-нибудь на свете ужаснее того, что Гарри сделал сам с собой? Он не знал. Ему казалось, что и она не знает, если бы он рискнул спросить. — Зачем? Почему? — выдавила она, смотря на него глазами, широко открытыми от шока. Ему не нужно было видеть, чтобы представить это. Молча, Гарри взял ее руки и сжал в своих, перепачканных собственной кровью, ладонях. Они были липкими, ему было больно, но он улыбался, слегка виновато и глядя туда, где должны было быть ее лицо, едва ли осознавая, как пугающе выглядит. — Все пройдет, Мио. Все наладится…