Bipedal impotence

Зима еще не до конца вступила в свои права, да и к тому же, в Крыму в это время довольно-таки сносная погодка, но всё равно, без теплых носок и шерстяного шарфа на улицу лучше не высовываться. Чехову снова пришлось жить в Ялте: кашель прочно залез в лёгкие и рвал глотку, не давая уехать в Москву. Болезнь душила. Дни скучные и однообразные, тянутся словно болотная тина. Чёртовый кашель лишил Антона возможности навещать друзей и путешествовать. Он любил жить в Москве, смотреть на чарующие огни Большого, прогуливаться тёплыми вечерами по Таганке, меряя размашистыми шагами широкую улицу, запивать сладким французским шампанским горький дым бельгийской сигары, сидя в уютном дворике ресторанчика под терпким запахом лип. Но вместо живой московской квартиры — одинокий домик в Гурзуфе. В этом году декабрь выдался прохладнее. Осенние штормы, томящая скука, зябкое одиночество. Братья разъехались, приятели-литераторы заняты какими-то пустыми делами, не было рядом и близкой жены. Хотя, чтобы она изменила, будь сейчас возле Чехова? Все сделалось бы ещё хуже, ведь жениться интересно лишь по любви, а быть бездарной обузой для юной, по сравнению с самим Антошей, девицы вовсе не хотелось. Антон ведь и сам врач, чуткая душа, видящая саму суть вещей. И как врач он понимал, что болезнь его неизлечима. Почувствовав перебой в сердце, Чехонте сразу вспомнил о робкой служанке и смутился, ведь наверняка неловко будет падать и умирать при чужих (прислугу Антон вообще не любил, так как девственно сторонился любой роскоши). Нет, нужно ускользнуть. В Ялтинский дом писатель влюбился не сразу, но по настоянию медиков все-таки перебрался в Крым (тут и воздух чище, и дышится легче). Купил он этот домик на деньги, полученные от продажи книг. Проблемы со здоровьем начались еще в 1896 году. Антоша впервые почувствовал себя очень плохо в здании окружного суда, где присутствовал в качестве репортёра. Закрывшись в уборной, Чехов долго обнимал белоснежную раковину, почти повиснув на ней из слабости тела. Алая жидкость окропила кермогранит. Кровохарканье было обильным. Будучи еще без одной недели студентом медицинского, горемыка списал это на сырые дни столичного февраля, но то было не оно. Последующие дни Антон замечал у себя ту же кровь, красящую каждый плевок в темный кармин. Кровь текла из правого лёгкого… И вот снова…в крови, текущей изо рта есть что-то зловещее, как Каренина, видящая свой взгляд во тьме. Чахотка и кровохарканье давят в совокупности. Снова повышенная температура и недомогание… Но вида подавать нельзя. Боязно смутить своим состоянием Брата Мишу и сестру Машу, обременить их горечью неизбежности своего мучительного конца. Не переживет матушка…сначала Коля, теперь вот он. От тучных, острых сердцу мыслей Чехова отвлёк ненавязчивый, даже стеснительный стук в дубовую, лакированную дверь его спальни, куда Антон уполз в приступе. «Да, да, — хриплым, но мягким голосом отозвался драматург. — Войдите» «Рептилия? — в дверной проём просунулась тёмная кудрявая голова, — довольно спать в своём крокодильем болоте!» — в своей привычной манере, насмешливо, но так тепло прощебетал бедный художник, талантливый пейзажист и просто — родной и любимый душе человек — Исаак Левитан. Это поистине удивительный юноша, ведь обычно художники пахнут маслом и душными мастерскими, но Исаак пах свежим воздухом, снегом, сухими листьями и цветущей сиренью. Сиротинушка, Левиташа тянулся к доброму, ласковому, понимающему Антону, прочно привязывая того к себе своими задумчиво-добрыми глазами. Простой, но до одури талантливый Исаак Ильич почти скопидомно отказывал себе в необходимых расходах: он не каждый день обдал и пил чай. За искусство его ещё и платили дёшево, хоть и в сравнении с остальными пейзажистами Левитан — Король. Все дело в его еврейской крови (но не будем углубляться в эту тему). До такой изумительной простоты и ясного мотива, до которых дошёл Левитан, никто не доходил до него, да и вряд ли дойдёт кто-то после. И вот этот родной и трогательный воробышек стоит на пороге и таращится на Антона Павловича грустными, даже немножко застенчивыми глазами. Чехов, вскинув взгляд на своего долгожданного гостя про себя ясно решил — Исааку нельзя жить на Волге. Она кладёт на душу мрачность. Эх…как же мало его ценят, как мало дорожат вещами Левитана. Ведь это же стыдно! Это ведь такой огромный, значимый талант… Сердце художника стучало. Как он скучал! Хочется кинуться Антошке на шею, потрепать кудрявую чёлку, подурачиться, на обниматься вдоволь! Но Левитан не мог радоваться сильно и шумно, как это делают здоровые люди. Остается только смирно стоять и виновато улыбаться. Антон был удивлён и несказанно рад визиту Исаака. Художник похудел, интересное матово-бледное лицо, высокий лоб, остроконечная бородка. «Ах, это ты, Левиташа, — устало проговорил драматург, — как я рад тебя здесь видеть! Тоска — гиена, обглодала сердце! Ну не стой в дверях как неродной! Проходи скорей! — Чехов, намеревавшийся приобнять развеселевшего от такого знакомого, греющего сиротливое сердце, радушия Исаака, совсем позабыл всей конфузности своего состояния. Кости потяжелели, веки налились свинцом, комната поплыла перед глазами, и Антон неосознанно навалился на худенького, перепуганного художника, лишь издалека слыша обеспокоенный голос Левитана.