love game

И не то чтоб прямо играла кровь Или в пальцах затвердевал свинец, Но она дугой выгибает бровь И смеется, как сорванец.

      У Тины нестерпимо что-то колется внутри, иголками пронизывает всё тело — вдоль и поперёк — и жжёт в районе грудной клетки; таким горячим и опаляющим огнём, что вся она светится и переливается на солнце. Влажные и затуманенные глаза уж точно. И губы. Которые женщина каждый раз старательно облизывает, только начнут они пересыхать. Что-то зудит между коленей, заставляет их с силой свести и жадно носом вдыхать поплавленный от её внутреннего напряжения воздух. Блять, Кароль, засунь свой сегодняшний недотрах в задницу. Ей лет двадцать от силы. Не сходи с ума. Веня давно спит, абсолютно не увлечённый сегодняшним вечером. В отличие от матери. Тина ртом, словно рыба, выброшенная штормом на песчаный берег, хватает порционный кислород. Чувствует, что ещё минута и точно не выдержит. А ведь обещала свести песню для утренней репетиции. Чёрт бы побрал этих брюнеток. Пульсирующее нутро с силой давит на виски, полностью отключая способность мыслить и производить какие-либо звуки, кроме животных, инстинктивных. Рука скользит по плоскому животу, и женщина сама не замечает, как она поддевает резинку нижнего белья, оказываясь так близко к горячему месту. Чувствует. Изводить себя тягостными муками не имеет смысла, ровным счётом, как и всё, впихиваемое в нас высоко моральным и духовным обществом. Её ногти, всегда подстриженные довольно коротко, от неиственности и предельного желания всё равно задевают стенки, царапая нутро. Нахальная улыбка девочки. Быстрее. Резче. Рвано. Она кусает свою вторую руку, стараясь не застонать вслух. Сын всё-таки через стенку, как ни крути. Молодое тело содрогается в такт каждому движению, улетучивая сознание, выгибается дугой на скомканных шёлковых простынях, замирает, достигая своей неги. Сладко. Облизывает пальцы, обхватывая их пухлыми губами, впитывая в себя каждый сок, проводя после языком. Полночную тишину разрезает громкая стандартная мелодия, стоящая на звонке телефона. Мысленно чертыхаясь, неуклюже сползая с неприлично огромной кровати, как для одного человека, по пути ударяясь мизинцем о тумбочку, точно он отдельно ото всех, точно он приёмный, всё-таки отвечает на вызов. — Ой, Тиночка, ты ещё не спишь? — Потапенко, ты конченный? Третий час ночи, с хрена ли ты мне звонишь? — Я, может, и конченный, а кто-то давно хорошенько не кончал… — пауза, — … вечера, Кароль, вечера, а не то, что твой извращённый звёздный разум успел подумать. — Чудовище, — в ответ шипит Тина, слыша гортанный смех мужчины. Надо же, насколько тонко он умеет чувствовать её саму и её запросы. Памятник, что ли, придётся поставить. Мысленно. В голове. Чтобы не зазнавался товарищ давний. — А ты, местный Казанова, зачем меня вспомнил? — Ой, сразу ты так. Вдруг, я просто соскучился по подруге. Как там Пушкин писал: «Ты жива ещё, моя старушка», — такие откровенные и прямые насмешки друг над другом, пожалуй, наиболее точно описывают их взаимоотношения. — Ты сейчас пойдёшь нахер. — Поп-дива не в настроении? Как жаль. Слушай, как жаль! — Лёша. — Что? — Ты. Зачем. Мне. Звонил? — нервы на пределе. Знакомство в партере, куда Тина мысленно запретила себе в будущем ходить, напряжение между ног, Потапенко, помешавший в такой приятный момент. — Херово мне, облачко, слишком херово. К чертям ваши инстаграмы-хуямы… — Ха, опять баб всяких лайкал, а женушка заревновала? А я говорила, что семейная жизнь не для нас, ходил бы дальше со мной по клубам, цепляя девчонок. И никаких заёбов. Сбежались — разбежались, как кролики. Ты всё твердил мне по кругу, как пластинка, которую замкнуло: любовь, любовь, любо… — Давай, хотя бы ты не будешь мне на мозги капать, — перебивает резко Лёша, шумно выдыхая в трубку. — Относительно мозгов — к Ире, мой дорогой. — Язва блондинистая. — Я рыженькая, идиот. — Поехали в клуб. — Что? Ты совсем с катушек слетел? У меня Веня спит в соседней комнате. — Поэтому и предлагаю. Пацан взрослый — напишешь записку и делов-то. Давай, не очкуй, или Тина Григорьевна стареет? — и снова усмешка. Брать «на слабо» — вариант, заранее признанный выигрышным относительно Кароль. — Через сорок минут. — Буду, облачко, буду! Ты только не буянь до моего приезда. — Скотина лысая, — выдыхает Тина уже куда-то в апрельскую тишину. У неё остаётся чуть больше получаса на сборы; не то чтобы она никогда не опаздывала, скорее, всё случается наоборот, но учитывая время, шансов найти кого-либо с каждой минутой становилось меньше. А рука, знаете ли, не особо помогла. Чёрные джинсы, короткий топ и джинсовка, — не совсем привычный стиль Кароль, да? Можно даже сказать, что совершенно не её, скорее Джамалы, Нади, но никак не элегантной с примесью английской аристократии Тины Григорьевны. Стрелки, подчеркивающие выразительные глаза, которые на самом деле глаза, а не кое-что пикантное, притягивающее взгляды, о чём каждый успел подумать, вишнёвая помада, слегка размазанная у края губ — спешка дело нехитрое. «Вроде бы всё… А, ещё Вене написать. Он проснётся только утром, скажу, что рано понадобилось уехать на студию. Доля правды в этом-то есть». Вылетает из прихожей, только увидев яркий свет фар, отражающийся в окне. — Привет, чудовище. Поцелуй практически в щёку. Чуть выше уголка губ. По-товарищески так, знаете. У них странные взаимоотношения, которые и дружбой до конца назвать нельзя, но если обе стороны всё устраивает, есть ли смысл заводить разговор, ставить рамки и ругаться? Такая себе передружба-недопара. — А ты, облачко, сегодня окончательно решила кончить с образом милой девочки? — глаза смеются над ней так открыто, что, кажется, будь это кто-то другой, его тело уже давно бы нашли на берегу реки. — Да шучу я, Тин, шучу. Так хоть как-то дышу, живу. — Лёш, ты тот ещё олух, но чтобы настолько поругаться из-за мелочи какой-то… Это нужно уметь, походу. Но ты не дрейфь, прорвёмся. — Не ссы в компот, там повар моет ноги. Так, да? — Ууу, я смотрю, Вы, Алексей Андреевич, окончательно перешли на шутки прадедов? Похвально, что у Вас такая память. — Ты такая невыносимая, пиздец. — Взаимно, котик. Езжай уже и смотри за дорогой, пора показать, кто короли танцпола. Клуб находился практически на окраине Киева, придавая этим ещё большую атмосферу чего-то загадочного и запредельного. Стробоскопы, дискотечные шары, огни, не прекращающие своё мерцание, пьяный бармен и угашенные в хлам посетители, изливающие ему свою душу, какие-то люди, отжигающее, как в последний раз, — всё это дополняла толпа красивых девушек. — Сдерживай своё животное внутри, Ти—на, — шепчет на ухо Потапенко, после очередного шота. — Не могу. И не хочу. Она в очередной раз облизывает губы, ставит на барную столку рюмку и, круто развернувшись, уходит вглубь танцпола. Хрустальное тело плавно выгибается навстречу оглушающей музыке, руки скользят по телу, притягивая взгляды не только мужчин, но и девушек. Кароль извивается змейкой, прикусывает нижнюю губы от выделяющегося возбуждения, запрокидывая голову с рыжею копной чуть назад, оголяя шею и выступающие на ней жилки. Тина знает, что её хочет добрая часть граждан Украины. Чужие руки ложатся на покачивающуюся в такт округлую задницу, сжимая её, тем самым прижимая желанную бестию к себе, влажным языком скользя по ключицам. Блондинистые волосы переплетаются с медными, щекочут щёки и лезут в светлые глаза. Народная не чувствует опасности и полностью растворяется в своих ощущениях. Не привыкать. Резко разворачивается, чуть ли не теряя равновесие, ещё ближе прижимаясь к незнакомой фигуре, рассматривая с ног до головы, точно производя рентген. — Не думала, что такие девушки будут сами падать в мои объятия. Мне это льстит, малышка. — Заткнись, — рычит Кароль, впиваясь в пухлые губки, пробуя их на вкус. Дальше, знаете ли, схема проста до тошнотворности: длинные и запутанные коридоры, ведущие к туалету, лица, сменяющиеся, как картинки в инстаграме, и тёмные волосы. Стоп. Что? — Ха, не думала, что Народные здесь проводят свои вечера. Какая занимательная история, однако, не находите? — карие глаза смотрят с нескрываемой насмешкой, прожигая в Тине дыру. Какого чёрта, то есть, с хера ли здесь забыла та самая наглая особа из партера? Кароль моргает несколько раз, пока до неё не доходит, что это шутит жизнь, а не её и без того не лучшее зрение. Она резко отстраняется от блондинки, ещё раз в голове прокручивая заученную за день фразу. — Не думала, что девочки из журнала могут веселиться. Она хватает сегодняшнюю «жертву» за руку, ведя за собой в комнату и буквально втискивает туда, сажая девушку на холодный подоконник, и в очередной раз за вечер исследуя языком её рот. Руки незнакомки скользят по спине, «случайно» задевая её ноготками, царапая до крови. Воздух нагревается. Кто-то бесконечно долго моет ладони, кажется, чуть не свернув шею, пялясь на них. Тина отчаянно пытается заткнуть внутренний разум, подсовывающий без конца образ фотографа. Её ладонь, абсолютно не соблюдающая правила прелюдии, опускается вниз, задирая к чертям ненужную юбку к верху, ловкими, длинными, музыкальными пальцами проникая под ткань. Тело девушки дёргается, дрожит от каждого касания к клитору. Быстрее. Быстрее настолько, чтобы выбросить лишние мысли из головы. И снова тёмные волосы. Чёрт. Она отстраняется, хмыкая куда-то в окно, разговаривая с самой собой. Закуривает сигарету, затягивается, выдыхает дым, не заботясь о противопожарной системе, количестве людей, снующих без конца и края. Девочка вылетает буквально сразу после недоотказа, ничего не понимая, чувствуя себя последней шлюхой, униженной и оскорблённой. Тины хватает только на брошенное в спину: «Прости». Вместо неё заходит фотограф, привычно ухмыляясь, ведя себя, как вторая создательница этого мира. Данного туалета точно. В два шага, точно она кошка, а не человек, оказывается рядом, телом снова прижимая к холодному стеклу, заглядывая в голубые омуты, горячим дыханием опаляя ухо. — Неужели уже всё? Я была лучшего мнения о тебе, гораздо лучшего… — Иди ты к чёрту! — выплёвывает Кароль, спрыгивая с окна, туша окурок о подоконник и застывая от сказанных брюнеткой слов. — Уже с ним. Совпаденьице, да? — она снова оказывается прижатой, снова над ней нависают и долго, раскаляюще долго целуют. Целуют, целуют, целуют. Чтобы капризная девочка не сбежала. — Ты ебанутая. — Мы друг друга стоим, малышка. -… Тина всё-таки вырывается из объятий, стараясь унестись куда-то подальше от танцпола. Главное, не оборачиваться — мало ли что. Но голос останавливает. — Ещё увидимся! — она посылает воздушный поцелуй, вмиг перевоплощаясь в послушную девочку, а Кароль хочется выть, резать себя на кусочки и натренировать уже чёртовые бицепсы, пока не найдётся кто-то получше. Пока из её головы кое-кто любезно не уйдёт. — Надеюсь, что нет. Между ними — тишина. Всеобъемлющая, всепоглощающая. Кажется, ещё бы секунда и кто-то бы навек пожалел о содеянном. Надо проверить, сколько на самом деле этой девочке. Лёшу она находит бухим в хламину, валяющимся на одном из диванов, заботливо укрытым сотрудником. Разбудить его сейчас — не лучший выбор. Однако, необходимость и наличие личных дел сделали своё. Дотащить Потапенко помогли какие-то два парня, сразу поинтересовавшиеся возникшим делом. Скорость. Кровь. Ночной Киев. Адреналин. То, чего в жизни нестерпимо мало (как кажется), то, за что мы должны бороться, идя к своей мечте. Можно даже не идти — ползти. Вгрызаться зубами в своё дело, не отдавая никому, охраняя, словно твой ребёнок. Выгрызать себе место в этом мире уродливых ребят. Это так трудно представить и прочувствовать, но, чёрт, твори. Творитворитвори, птица. Она летит, ловко огибая повороты и машины таких же ночных водителей. Ей бы по США колесить на своём передвижном трейлере, петь в кабаках под старую, раздолбаную гитару, а не вот это всё. Известность влечёт за собой клетку. Золотую, для многих желанную, но клетку. Весь вечер перед сном (или же утром) крутит в голове моменты всевозможных событий, ловя себя на мысли, что так продолжаться не может. Неужели настолько сложно убраться из головы? Кто-то сказал, что тараканы способствуют творческому мышлению, кажется, так, да? Скомканный лист бумаги, ручка, едва пишущая из последних сил и текст, которому никогда не стать песней. Только под гитару. Только для себя. Не типично для Кароль, не правда ли? Весна творит необъяснимые вещи, главное, вовремя остановиться.

Да, ее черты излучают блюз Или босса-нову, когда пьяна; Если я случайно в нее влюблюсь — Это будет моя вина.

— Какой бред, Господи. Тина, ты сходишь с ума… Нахер эти клубы и брюнеток с кареглазым лучом.

У нас не будет с ней общих тайн — Мы останемся при своих.