Слава императору

Страстные ночи в покоях императора, вкуснейший поцелуй властных губ и шепот его голоса — наслаждение, которое могли вкусить лишь избранные самим императором Рима. Но кто тот счастливец или счастливица, которые каждую ночь переступали порог святая святых, кому император жаловал свою ласку? Об этом не знал никто… — Еще вина, Ваше величество? — высокий светловолосый юноша в серой тунике и сандалиях склоняет голову перед императором в белоснежной тоге, сидящим на своем троне, наклоняет кувшин, чтобы налить еще вина в бокал правителя; их взгляды пересекаются лишь на мгновение. Мужчина немного пьян, впрочем как и все в этом зале, пришедшие на пир в честь праздника Флоралии. — Слава императору, — разносится эхом. — Слава императору, — крики приглашенных на мгновение перебивают музыку, а после она звучит вновь, и все взоры устремляются на середину зала. Легкая музыка, под которую там извивались танцовщицы и специально приглашенные жрицы любви завораживали и пьянили не хуже вина, лившегося на празднике рекой. Постепенно избавляясь от одежды, гости праздника вливались в музыку, двигались в такт, мужчины вожделенно оглядывали обнаженных танцовщиц, а те все больше распаляли гостей вечера и самого императора. Любой праздник в этих стенах всегда заканчивался одинаково - оргией в тронном зале, в которой нередко участвовал и император, питавший слабости к подобным развлечениям, но сегодня трон был пуст, впрочем, удивления это не вызывает: возможно император уже сам выбрал, с кем проведет эту ночь. Дубовые двери, ведущие в покои императора, гулко хлопают, отдаваясь эхом в каменных коридорах замка. Арсений в покоях не один: в сумерках отчетливо проступает силуэт высокого парня. Он стоит, не двигаясь, поэтому император сам подходит к нему и медленно опускается перед ним на колени. В абсолютной тишине слышится дыхание двух мужчин, шелест тканей. Руки самодержца скользят по тунике своего слуги, мгновение назад подносившего ему вино. Высокий юноша стоит неподвижно, его длинные пальцы вплетаются в темные волосы стоящего на коленях, легонько сжимают, пока император покрывает поцелуями его бедра сквозь ткань туники, что-то шепча и постанывая, тычется носом в пах, прижимается ближе, поднимает глаза вверх, натыкаясь на взгляд полный величия и собственного превосходства. В руках Антона сейчас весь Рим в лице его императора, стоящего перед ним на коленях, и он единственный, кто в данную секунду имеет безграничную власть над ним, ведь ему дозволено это. — Ну же, давай, постарайся, мой хороший, и получишь награду, — шепчет во мраке юноша, и Арсений припадает губами сначала к длинной тонкой ладони, коснувшейся его щеки. — Мой повелитель, — а затем поднимает подол туники с судорожным вдохом, утыкается лицом в достаточно отвердевший член молодого парня, который кусает губы, сжимая в руке темные волосы императора, подается бедрами вперед, толкается в приоткрытый рот. Урча и постанывая, Арсений целует, лижет горячую плоть, со всей страстью и желанием берет в рот, доводя любовника до иступления, до хриплых стонов. — Еще, еще давай, хороший, давай, — Антон сбивчиво шепчет, раз за разом толкается резче, грубее, размашисто вбивается мужчине в рот, насаживая его голову себе на член почти полностью, не позволяя отстраниться, впрочем, Арсений и не пытается, покорно расслабляя глотку, пытаясь взять член любовника целиком, давится слюной, стекающей по подбородку, не мешая молодому юноше кончить себе на лицо, а после начисто вылизать его член от белесой спермы. Ведь дальше его ждет награда, обещанная сладкая награда. — Умница, — юноша едва заметно ухмыляется, а после манит своим длинным пальцем императора, словно собачонку, туда, где темно в алькове его широкой мягкой постели. Шелк, кружево, запах духов - в этой роскоши обнаженный император Рима задыхается в собственных стонах, когда губы его личного демона-искусителя целуют каждый миллиметр его тела, ласкают, и сопротивляться этому нет возможности, но Арсений и не хочет, лишь бы подобное повторялось из раза в раз, лишь бы руки, ласкающие его бедра, не исчезали, а ночи, подобные сегодняшней, не заканчивались. Мужчина бесстыдно разводит колени перед своим любовником, позволяет ему целовать, кусать, позволяет ему то, чего не позволил бы никому, а Антону нравится изводить своего императора ласками, нравится, когда в его руках желанное тело дрожит, извивается, нравится, когда губы самодержца раскрываются в немом крике, когда он задыхается от стонов, скулит и, кажется, молится. Обрывки молитв мешаются со сладкими вздохами, когда светловолосый парень ритмично трахает своего правителя двумя пальцами, и тот бесстыдно насаживается на них, выгибаясь и комкая в руке шелковые простыни, и в этот момент статусы, регалии, положение в обществе для них двоих пустой звук, и нет ничего важнее, чем эта ночь. — Антон… пожалуйста, Антон, — Арсений хватает ртом воздух, пытается сказать что-то еще, но Антону не нужно слов, чтобы понять чего хочет император. Он любит его со всей страстью и желанием, берет то, что позволено, и даже больше. Толкается резче, чаще с каждым толчком, срывая с губ мужчины хриплые стоны, закидывает его ноги себе на плечи, меняя угол проникновения, и Арсений почти воет от наслаждения, задыхается, что-то шепчет бессвязное, его руки тянутся к своему члену, но Антон толкается резче, выбивая из груди мужчины весь воздух, с силой сжимая запястья у него над головой. — Будешь наказан, — горячий шепот опаляет кожу, и Арсений хрипло скулит, повинуясь. Яркие мерцающие вспышки на обратной стороне век приближают салют, и Антон на грани, он рычит, вбиваясь в дрожащее податливое тело резко, размашисто, так что терпеть больше нет сил, и в этой гонке император приходит к финишу первым, вскрикивая, кончает себе на живот, содрогается, когда жаркое молодое тело распинает его на постели, и следом глубоко внутрь кончает и Антон. В темноте слышится прерывистое дыхание двух мужчин, которые, прижавшись друг к другу, лежат на широкой смятой постели. Чужие губы оставляют мимолетные поцелуи на обнаженных плечах правителя, и шевелится сил нет. Излюбленный до сладкой неги, изможденный до ноющей боли по всему телу, Арсений засыпает, прижимаясь спиной к своему слуге, любовнику и защитнику. Засыпает, чтоб уже следующим утром разомкнуть веки, и с блаженной улыбкой и тянущей сладкой болью по всему телу, проснуться от лучей солнца, скользящих по опочивальне, и от тихого: — Доброе утро, Ваше императорское величество. Высокий светловолосый слуга стоит подле его ложа, молча склонив голову, вместе с еще несколькими слугами. — Ваша ванна готова, — Антон вновь склоняет голову, делает несколько шагов назад. Арсению говорить не хочется, да и незачем, он величественно кивает, заворачиваясь в простыню, проходит в следующие покои, где его ждет наполненная до краев ванна с лепестками роз и аромамаслами. Тело после бурной ночи расслабляется в теплой ароматной воде. Арсений блаженно прикрывает глаза, чувствуя на своих плечах руки, которые ночью доводили его до самого пика, а сейчас эти руки заботливо трут его плечи, спину и грудь мочалкой, омывают с кувшина водой, а после подают чистую тогу, помогают одеваться. По распоряжению Антона в трапезной уже накрыт стол. Кто-то из рабов приносит еду и питье, и тут же исчезает по короткому кивку верного слуги, по его же мимолетному движению на подушке приносят лавровый венок, и все присутствующие склоняют головы перед императором Рима. Антон медленно встает на одно колено перед своим правителем, протягивая мужчине его лавровый венок. И никто из присутствующих никогда не узнает, что прошлой ночью все было совсем по-другому, все было не так: правду знают лишь двое в этом зале, но это останется только тайной, тайной слабостью сильного мира сего, которую скроет ночь. — Слава императору! — голос высокого юноши отдается эхом, и его подхватывают остальные, восхваляя своего правителя, который слегка кивает в ответ, обводя взглядом своих подданных, лишь на мгновение задерживает его на лице своего преданного слуги, и тот смиренно склоняет голову, опуская глаза в пол, а его губы трогает едва заметная ухмылка. Видели ли вы когда-нибудь раба более могущественного, чем император Рима? Раба, который одним взмахом ресниц может поставить на колени, заставив забыть обо всем и всех, в том числе и о титуле, чести и достоинстве. Видели ли вы когда-нибудь слабее человека, чем император Рима, склоняющий голову перед своим рабом, готовый ради него на все и даже больше?...