Someone had me live this way

Студенты всех курсов спешно и весело курсировали по холлу университета: у них у всех сессия на носу, их дедлайны горели жарче, чем палило июньское солнце. Все-ещё-заучки первокурсники обеспокоенно выискивали нужный кабинет на схема-образной карте этажа, раздолбаи-старшекурсники, явно направляясь к выходу, шумно обсуждали планы на выпускной – все были такие суетные, и как бы кто не был угрюм лицом, даже самый чёрствый человек уже успел проникнуться тёплым летним настроением. У каждого из суетливых человечков из руки выходила тонкая красная ниточка, ведущая к кому-то очень дорогому и очень важному – так называемому соулмейту – человеку, с которым можно было бы благополучно прожить долгую и счастливую, а в случае чего – обязательно умереть в один день. Видеть свои ниточки могли только их владельцы, то бишь люди, ими связанные. За очень редким исключением, коим и являлся профессор Чарльз Ксавье, вальяжно расположившийся на диванчике холла, поедающий второе яблоко за перерыв. Этот человек видел все и каждый из кровавого цвета жгутиков, тянущихся через стены, проходящих через пол и потолок, соединяющих человеческие ладони и судьбы. Видел их все – кроме одного. Ксавье приподнялся с диванчика, взглянул на настенные часы – время очередной лекции, последней в этом учебном году. Чарльз был довольно молод для звания профессора, а визуально от местных старшекурсников не отличался вовсе. Блестяще защитив диссертацию, он на некоторых условиях принял предложение директора остаться и продолжить научную деятельность, и, как приятный бонус, читать дополнительный курс лекций в своей альма-матер, а Университет Колумбии это, всё-таки, звучит.* Отчасти его успех, безусловно, заключался и в том, что сфера его научного интереса, лигология, наука малоизвестная и сравнительно молодая. Но сложнее, чем изучать Связи, достигая при этом реальных результатов, было только скрыть при этом наличие своего дара – а это дорогого стоило.

***

Прощальная лекция предполагала более дискуссионный формат: студенты делились своими мыслями по поводу феномена Связей, а также задавали частные вопросы по интересующим их темам. Вернее, как сказать, ‘студенты’... По одному из условий, на которых Чарльз согласился работать, лекции были открытыми и проводились, не вписываясь в общую канву расписания, а в вечер субботы, не накладываясь на другие занятия. Автозачёт после посещения хотя бы одной лекции сделал посещение этих самых лекций самими студентами фактически необязательным, и из общего потока студентов в лучшие дни приходила четверть. Познания остальных в лигологии закончились на том, что ‘лиго-’ – ‘связь’ с латыни, а ‘-логия’ – какой-то тоже латинский корень, который обозначает дословно ‘средний школьный предмет, который никогда не пригодится в жизни'. Чарльз ни в коем случае не винил учащихся – слишком живым воспоминанием была его собственная разгульная студенческая жизнь – но был рад, что на лекции приходили люди, в основном действительно заинтересованные в предмете. Сейчас широкий лекторий, залитый лучами жаркого и летнего, был полон людьми всех возрастов и профессий, и кто-то перешёптывался между собой, посмеиваясь, кто-то внимательно слушал, записывал, кто-то задумчиво смотрел в окно. Но у всех из руки выходила тонкая красная ниточка. Связь могла закончиться тут же, в сцепленных ладонях перешёптывающейся пары возлюбленных Соулмейтов, а могла уходить куда-то очень далеко, куда-то за открытое окно. Может быть, в соседний город, а может быть, в другую часть света. Тут – как повезёт. Профессору действительно были интересны мнения слушателей – с их стороны были гораздо отчётливее видны как перспективы науки, так и её проблемы. Например, Чарльз редко задумывался о том, что было бы, оборвись все нити Связей в один ужасный момент – или прекрасный, подловил себя на мысли профессор. Кто знает, может, в какой-нибудь из параллельных Вселенных люди, за неимением Нитей или неспособностью видеть их в принципе, определяют своих ‘суженых’, скажем, по дате их рождения? Вот было бы нелепо: “извини, ты родился, когда на небе сияло созвездие Кассиопеи, мы не можем быть вместе”. Или по их полу? “Прости, наши отношения бессмысленны, ведь у нас обоих есть члены, я не хочу огорчить своих разнополых родителей.” Эх, придет же в голову – хоть книгу пиши. Да, в четырёх томах, фантастику-драму с очень прописанным миром: налицо проблема с перенаселением планеты, этими сотнями миллионов неопределившихся, потерявшихся и потерянных людей... – Профессор Ксавье, что Вы думаете о людях со ‘способностями’, которые видят чужие Связи и являются квалифицированными специа- – Шарлатанами, желающими нажиться на чужой неспособности видеть свою нить? – грубовато прервал студента профессор. Чарльз про себя уже трижды проклял парня в очках с первого ряда, задавшего неудобный вопрос. Сам парень, как и добрая половина аудитории, были слегка удивлены резкостью профессора. Глубоко вдохнув и стараясь звучать как можно менее раздражённо, он продолжил: – Невозможно подтвердить наличие ‘способностей’ у человека, и им нет никакого научного объяснения. Помните премию Рэнди?** Исследования в этой сфере возможны, нужны только добровольцы, а кому захочется расстаться со своей сомнительной линией заработка, – развёл руками лектор. Судя по всему, убедить аудиторию у него получилось, но парень сощурился, испытывающе вглядываясь в профессора. Потом отвёл взгляд, видимо, придя к очевидному внутреннему соглашению подойти после лекции, как обычно. Чарльз с невидимым облегчением вздохнул, подумав, что пересечёт этот мост, когда доберётся до него. Хэнк уже отвлёкся от лекции, завороженным шёпотом что-то объясняя темноволосой девушке, сидящей рядом, но тяжесть чужого взгляда почему-то не ушла, и исходящий из другого угла лектория, он слегка давил, будто проверяя на прочность. Чарльз явственно чувствовал на себе этот холодный взгляд, но выдержал его, хотя встретиться с ним не решился, предпочтя проигнорировать вовсе. В неловкой тишине лектория не нашлось больше вопросов к профессору, и Чарльз, подведя итоги курса, сердечно распрощался с аудиторией и пожелал им всяческих успехов. Позже, пока люди лениво разбредались, освобождая помещение, он отвечал на вопросы самых пытливых и, как это случалось чаще, самых невнимательных или стеснительных. За добрых минут двадцать после лекции аудитория, наконец, почти опустела. Последние люди покидали помещение, провожаемые красноватым закатным солнцем, которое сейчас будто извинялось мягкими лучами за своё дневное поведение. Их Нити слабо поблёскивали, будто совсем пропадая в солнечном свете, и кажущимся пустым, свободным от пут Связей лекторий был, наверное, любимым пейзажем Чарльза. – И всё-таки, профессор… – Хэнк Маккой, казалось бы, уже взял в традицию задерживать профессора, но тот не смог отрицать, что ему приятно ответить на небессмысленные вопросы, порой правда заставляющие задуматься. Просто в этот конкретный раз студент зашёл чуть дальше, чем Чарльз хотел бы ему разрешить. Пока что. – Я скажу тебе одну вещь, Хэнк. – Ксавье, чуть устало поправив волосы, посмотрел на ‘завсегдатого’ студента, не пропустившего чуть ли ни одной лекции за год. – Я таких людей, может и знал, но те, кто всерьёз утверждают, что владеют тем, что ты называешь ‘способностями’, не хотят лишнего внимания к своей персоне, особенно, если в деле не замешаны крупные суммы денег, но даже тогда ты не сможешь быть уверен, что они не обманывают тебя. Профессор держал уверенный взгляд студента, пытаясь звучать как можно более убедительно. У него неплохо получалось – всё-таки он не врал парню, по большей части даже был уверен в своих словах. Недоговаривал, да, но не без причины, верно? Видя, что студент слегка поник, отвёл взгляд в сторону, Чарльз краем глаза посмотрел на его левую ладонь – он слегка подёргивал свою Нить, уходящую куда-то в стену, а там, дальше, в руку той – или того – тоже, наверное, весьма беспокойного человека. Да уж, потерянных людей нам хватает и в этой Вселенной, спасибо. – Я думаю, что пока ты видишь свою Связь, тебе не стоит сильно беспокоиться на этот счёт, – вздохнув, подытожил Ксавье, и, будто что-то вспомнил, обеспокоенно уточнил: – Ты же видишь её? – Да-да, конечно… – часто закивал Хэнк, будто это было очевидно. Ответ хоть и был уже известным и очевидным для самого Чарльза, стопроцентным фактом мог в принципе и не быть. Но это, конечно, тема нашей следующей лекции, а вперёд мы забегать не будем. Тепло отблагодарив и распрощавшись, Хэнк направился к выходу из лектория. Чарльз тоже начал собираться, слишком поздно окинув взглядом аудиторию – с последних рядов в сторону преподавательского стола спускался ещё один молодой человек. Чуть торопливо складывая листы в стопку, он успел разглядеть незнакомца: выглядит строго и достойно, но отсидеть июньскую лекцию в плотной чёрной водолазке с горлом Чарльз и врагу бы не пожелал, если честно. Взгляд незнакомца упёрся в Ксавье, и тот сразу почувствовал эту проверяющую прохладу, но, прислушавшись к ощущениям, понял, что она не враждебная. Или убедил себя, что она таковой не является. Медленно проводя пальцами по стопке файлов, Чарльз понимал, чего-то в этой и без того сомнительной картине не хватает, чего-то такого, что абсолютно точно лежит на поверхности, думал Чарльз, казалось бы, вечность тратя на то, чтобы вглядеться в то, как красные следы солнца, рассекающие слегка сумеречный уже лекторий, пропадают в чёрной ткани одежды незнакомца. – Мы не знакомы, – мягко начал он, выводя профессора из размышлений, протягивая руку, – Эрик Леншерр. Чарльз наскоро запихнул проклятую макулатуру в портфель, после чего выпрямился и крепко пожал руку – сухую, твёрдую, будто обожжённую ветром. Секунды через четыре пустого взгляда Чарльз едва вздрогнул от накатившего осознания и отпустил, наконец, а краем глаза попытался ухватиться за одну-единственную деталь, которая поставила бы всё на свои места. Но её не было. – Да… Да, – чуть в замешательстве промычал Чарльз, будто только сейчас вспомнив о коммуникативной функции языка. Мысленно тряхнув самого себя за шиворот, он поднял глаза и быстро проговорил, улыбаясь: – Чарльз Ксавье, приятно познакомиться. По какому вопросу? – У Вас не будет пары минут? – Леншерр смотрел слегка подозрительно, но прямо. Теперь, когда его правая рука освободилась, он держал ей лёгкую фетровую шляпу. Чарльз отчего-то вновь улыбнулся, кивнул.