Someone had me live this way

У судьбы – девочки лет тринадцати, на вид и того моложе – были прямые рыжие волосы и необыкновенно живое лицо с тёмными зеркальными глазами. Она лёгкими босыми прыжками пересекала набережную канала в танце, и редкие люди, гуляющие в тёплом летнем вечере – лишь движущиеся декорации для её выступления – не обращали на неё никакого внимания. От неё всегда разило горячей горечью и сухим железом, и стояло ощущение, будто это не солнце терялось в городских высотках, а именно с каждым её шагом становилось всё холоднее. Чарльз наблюдал с другого берега за её танцем – яркое платье всё штормилось от вечернего ветра, а в её руке поблескивал металл ножниц, которыми она мягко обрезала красные нитки. Одна за другой, они невесомо падали на холодную плитку мостовой. Девочка докружила до моста, лёгкой походкой перебежала его, и вот уже собиралась оборвать его, чарльзову, невидимую даже во сне ниточку, но тот рукой мягко поймал её руку. Она остановилась, кротко посмотрела на него снизу вверх, встретила взглядом. Без досады, скорее с едва заметным удивлением, которое виделось в оттаивающих от стекла мягких зелёных глазах. Кто-то задевает его плечом – поспешно извиняется и устремляется куда-то вдаль – Чарльз отвлекается, возвращается взглядом – а девочки как не было. Позже он не раз встретится с ней. Иногда на улице, когда после особенно долгой ночи едва не дремал на ходу, но чаще в метро, когда порой засыпал под гул поезда: она проходила по пустому вагону, стянутому красными ниточками, и, озираясь по сторонам, садилась и пусто кликала своими ножницами, не соблюдая никакого ритма. Чарльзу поначалу становилось тревожно как ни с чего, но он исправно ждал своей станции – разглядывал, пытаясь уловить какую-то деталь; терпел её изучающий взгляд на себе и на Нити, заканчивающейся в его ладони. Кроваво-красной, наверное, тонкой и мягкой, может быть – он сам не видел её даже во сне, только ощущал её невесомую приятную тяжесть в руке. Чарльз больше смерти боялся только невидимую нить потерять, и рыжая девочка с ножницами знала. Смотрела с интересом, будто мысли читала, но без этого неприятного чувства присутствия в голове и без непустого металлического взгляда. Вместо того – с взглядом зеркальным, но и теплящейся где-то глубоко зелёной жизнью... а может, это только мнимая – придуманная уже Чарльзом. Он знал о ней мало, но не мог заставить себя издать ни звука в этих полуснах. Он знал о ней мало, ничтожно мало, но сильно, нестерпимо сильно хотел ей помочь. В отличие от прочих, ‘нормальных’ снов, девочка не была своим воспоминанием или эмоцией, будто галлюцинация какая-то – звучит нездорово, но Чарльзу в то время было не привыкать узнавать новые грани своего ‘дара’. Он в какой-то момент свыкся с ней. Чарльзу иногда даже думалось, что она правда может существовать: ездить напротив него на учебу с огромным рюкзаком, заполненным книгами, видеться ему в магазинах одежды, кружащейся в новом платье, сидеть одна в аудитории, пусто позвякивая ножницами, когда он проходит по коридору мимо.

***

У судьбы – девочки лет семнадцати, сидящей с Чарльзом за одним столиком в студенческом кафетерии – была в ладони алая ниточка, и примерно в этот момент он понял, что она настоящая. Живая и переживающая, она яркими зелёными глазами с паническим беспокойством в нерешительности смотрит на парня за несколько рядов от них. Он сидел один, за пустым столом, спиной к ним. Его поднос лежал на полу неподалёку от тарелок, остатков еды, перемешанной со стеклом, и разбитых очков с красными стёклами. Он зарывался лицом в руках и едва слышно выл, всхлипывая. В правой его ладони заканчивалась красная Нить девочки с ножницами, и ей было страшно, ей было очень страшно, и Чарльзу не нужно было быть дипломированным психологом-телепатом, чтобы слышать её противно-тёплый страх, вязко текущий по её венам. Ножницы подёргивались в дрожащей руке, и девочка неуверенно поднесла их к другой руке, когда Чарльз механически, врезавшимся в память с их первой встречи движением перехватил девичью руку, вместе с тем поймав и взгляд ярких зелёных глаз. В них – немой вопрос: – Почему? Потому что. Потому что в этом паническом вязком горячем страхе, в этом страхе потерять то, чего она ещё не знает, в нём была жизнь. Им горели мягкие зелёные глаза, которые сейчас светились ярче, чем когда-либо, потому что она ожила, когда получила своё. Своё право на обычную жизнь вне круга безумия – возможность раз и навсегда отпустить сырой металл ножниц, никогда больше не касаясь чужих Нитей. Шанс на своё счастье хоть и с тем парнем в красных очках, который тоже живой, который тоже боится – страхом своим, сухим и резким, оставляющим за собой густые фиолетовые разводы. Потому что пора; потому что у неё есть право ошибаться; потому что мир не отвергнет её – не посмеет, не пока Чарльз рядом. Потому что он обещает ей – обещает, что всё будет хорошо, обещает, что в этом мире для неё есть место, обещает, что она найдёт здесь дом для себя, если только сделает этот шаг над пропастью. Потому что за одним шагом к тому сломленному парню, у которого просто не задался день, неделя, месяц, жизнь, обязательно будет второй, за вторым – третий, а после десятого и бояться не страшно. Потому что дальше – спина к спине страх нового и страх старого. Потому что дальше – жизнь. Металлический стук – ножницы упали на стол, рассыпавшись пополам. Безымянная девочка перевела взгляд на парня, привстала, поднялась из-за стола. Не смотря на пол, будто там и вправду зияющая пропасть вместо пола. Шаг; второй; третий; десятый – слепо, следуя туда, куда ведёт Нить. Девочка подняла разбитые очки и долго держала на них хмурый взгляд, будто могла им ввернуть кроваво-красное стекло обратно в оправу, если только будет достаточно долго смотреть. Она бесшумно подсела к похлипывающему парню и приобняла его за плечи. Обнимаясь, они, наверное, просидели без слов некоторое время, а потом, может быть, очень долго говорили о том, о чём говорят соулмейты в свою первую встречу. Направляясь к выходу, Чарльз задумался, что он не знал, о чём говорят соулмейты, когда их ладони впервые соприкасаются. Проходит ли там небольшой разряд тока, как говорят, узнают ли они моментально имена друг друга, как где-то прочитал, светятся ли дорогими и неказистыми спецэффектами, как показывают в кино. Надеялся, наверное, узнать до своей кончины, но старался не задумываться об этом. Старался просто жить. Почему? Потому что. Потому что в пробирающим до костей мокрым железом страхе потерять то, чего он может никогда не узнать был огонь. Огонь, которым горели светло-синие глаза Чарльза, которые светились ярче неба, потому что он всё ещё старался жить, когда видел всё, кроме своего.