Someone had me live this way

Между тягучей честной реальностью и лёгкой желанной жизнью в белой лжи лежала только одна преграда – одна карта, одна фигура – один факт, который сводил на «нет» весь идеальный сетап: Эрику Чарльз хотел помочь больше, чем себе. И знал, что должен хотя бы этот единственный раз сделать всё правильно, расставить всё на свои места, ничего не подтасовывать. Сделать, как попросили. Тяжко, очень тяжко упускать что-то, что видится сейчас единственным, хоть и нечестным, шансом на счастливую жизнь, но нужно же хоть раз сделать, как наобещал. Для Чарльза время тянется медленно, вязко. Чувство реальности тоже подводит, и в широком пространстве комнаты он совсем слепыми глазами ориентируется плохо и пусто, но физические движения видятся чёткими и отлаженными, хотя сами ощущения доносятся как через толстый слой мутного стекла: будто совсем не чарльзова рука тянется к прикроватному комоду, совсем не его пальцы открывают ящик, совсем не его ногти стучат по ребру белоснежного картонного прямоугольника визитки. Оставшись совсем наедине с точно сделанным выбором, Чарльз себя укутывает в глухой стеклянный панцирь, лишь бы только случайно не передумать, лишь бы только не вспомнить то, что всё ещё приятным эхом в неразмятых мышцах отдаётся, от чего сейчас откажется вот так. Эрик мягким своим голосом разбивает толщу белёсого льда: – Это могут подождать? – интересуется он. Спиной Чарльз чувствует укоризненный взгляд, но знает, что ему только кажется – Эрик смотрит по-другому, и его взгляд не требовательно режет, а настороженно проверяет – взглядом Леншерр почти беспокоится. А Чарльзу неправильно ощущается сухое тепло серых металлических глаз, потому что из металлического он помнил только сырой страх, отдающийся губящей приятной тяжестью в плечах – слишком тяжёлый для него одного, но он никогда не думал с кем-то его делить. Никогда не хотел делить. По позвоночнику быстро спускается мелкая дрожь, открывает незримые солнечные раны на спине. Нефизическая усталость резко наваливается, заставляет проморгаться и отвести напряжённый взгляд от визитной карточки. Путей отступления у него вовсе не осталось, и он сильно удивляется тому, как до сих пор упорно пытается держаться закрытым, хотя оба рукава с козырями – вывернуты, белых фигурок на доске – не осталось, и сам он – связанный по рукам и ногам режущими нитями, но не сдаётся и слепо-никогда – не доверяет. Чарльз сейчас знает только, пожалуй, то, что у него уйдёт очень, очень много времени на то, чтобы научиться честно проигрывать. Не вдаваться в подробности, не переспрашивать, верить. – Может быть, я уже нашёл то, что искал. – И уже не слушающего Чарльза радует только то, что он слышит, как Эрик улыбается уголком рта в конце фразы. Он знает. Для того, чтобы привыкнуть к миру вокруг них, им потребуется намного больше времени, чем может показаться. Но Эрик поймёт его лучше, чем Чарльз когда-либо надеялся.