morgen wird nicht kommen

Почти ничего не изменилось с тех пор, как война осталась позади. Юнги держал оборону так, словно их взаимоотношения — новое поле битвы. Хосок смирился с непростым нравом омеги и его настороженностью, но порой ему казалось, что им не суждено сдвинуться с мёртвой точки. Он старался доказать Юнги, что ему можно доверять: никаких спорных высказываний, никаких воспоминаний о том, что произошло, никаких интимных касаний и давления. Они оба как бы ходили по натянутому канату, будучи уверенными, что обречены упасть вниз. Такое ощущение возникало из-за скептичной настроенности Юнги. Хосок не мог осуждать его, ведь половину жизни провёл, притворяясь человеком, верным идеалам Японии, последней мразью. В сравнении с Чонгуком он не дошёл до ужасных пыток и определённо принёс людям меньший ущерб, — а иначе кто знает, не попятил бы следом за ним, — но… Как доверять тому, кто умело лгал окружающим столько лет? Юнги оказался человеком, который не делил жизнь на чёрное и белое, но болезненно относился к недосказанностям. После того, как низко поступил Чимин во время пленения омег, притворившись их товарищем, а на деле оказавшись подлецом, который и не планировал выручать их из заточения, неудивительно, что недосказанность Хосока не произвела фурор. Он оставлял надежды и подсказки, давал почти прямые намёки, но поверить в его намерения после поступка Пака оказалось тяжело, даже когда всё разрешилось благополучно. Нет-нет, не подумайте, всё не так плохо. Юнги соглашался на встречи, не тыкал носом в дела «былых времён», не обвинял в выборе, сделанным до его появления в жизни Хосока, а ведь кто-то на его месте додумался бы до этого абсурдного обвинения. И спокойно мог часами сидеть в его объятиях. Но они не говорили о чувствах, планах на будущее и прочих вещах, неотъемлемо сопровождающих отношения. Хосок бы чувствовал себя преданным, если бы у Чонгука и Тэхёна отношения складывались лучше. Однако, несмотря на последствия стокгольмского синдрома, Ким отлично держал оборону. Их больная зависимость так и не привела к здоровым отношениям, пускай психотерапия значительно уменьшила проявления расстройств, а вот палки из колёс их отношений предстояло вытаскивать долго. Никто не знал, ждало ли кого-то из них совместное счастливое будущее при всём желании примириться и принять прошлое. В дверь позвонили, мужчина приблизился к ней в пару широких шагов, только и ожидая чужого визита. Окна зашторены, из освещения — редкие зажжённые свечи, на перекус — рамён. Всё это сошло бы за романтичный ужин, будь сейчас вечер или бутылка соджу на столе, только вот от дневных лучей спасали только шторы, а соджу с ним Юнги выпивать не желал. Не то не доверял себе выпившему, не то альфе. Мин явился к нему, как и всегда: в потрепанных чёрных джинсах и безразмерной бежевой толстовке, его волосы отросли за тот месяц, что они не виделись, тёмные пряди спадали на лицо, контрастируя с бледной кожей. Они впервые не виделись так долго с самого момента их знакомства. И Хосок, не колеблясь ни секундой более, заключил Мина в свои объятия, втянув в узкую небольшую прихожую и захлопнув за ним дверь. — Рамён не остыл? — Серьёзно? — альфа усмехнулся, отстраняясь. — Мы столько не виделись, а тебе интересен рамён? — Ты не исчезнешь, а он разбухнет, станет холодным и невкусным. С тобой такое случится лишь в случае, если ты утонешь, — резонно заметил Мин, разуваясь и проходя в хорошо знакомую квартиру. Они никогда не встречались на территории Юнги, Хосок до сих пор не знал его адреса. С тех пор, как Мин съехал от Сокджина, он не удосужился поделиться этой информацией, рисуя чёткую границу. Хотелось бы Чону узнать, когда ему станет дозволено переступить через неё. — Ты в паршивом настроении, — догадался он, следуя за парнем в гостиную. — Поездка прошла отвратно? Юнги заговорил только тогда, когда наконец занял место на диване, взял палочки в руки и попробовал рамён. Прожевав, он нахмурился, будто силился подобрать цензурные слова. — Чонгук чуть не прикончил человека, я начинаю сомневаться, что терапия ему вовсе поможет. Расстройство личности вообще регулируется лекарствами? Ремиссия возможна? А если бы он сорвался на Тэхёне? Образ Рейсха оставил неизгладимый отпечаток на всех выживших пленниках, только если Сокджин относился к нему с терпимостью и опасливостью, то Юнги выражал крайнюю неприязнь и рубил с плеча, он был не готов оправдать расстройством совершенные мужчиной ошибки. И назвать убийства и пытки «ошибкой» — довольно мягко. К несчастью для Юнги, Хосок всегда был на стороне Чонгука. Он принял его, когда расстройство дало о себе знать, был тем, кто на протяжении многих лет уговаривал пить таблетки, оказывался рядом во время срывов, напоминал о том, кем он является на самом деле. Хосок и Чонгук стали братьями, не связанными кровными узами, это не означало, что он оправдывал все те ужасы, выпавшие на долю жертв Рейсхфюрера. Однако, его принятие оказалось почти всепоглощающим, потому что он знал — Чонгук страдает не меньше от воспоминаний о том, что совершил, и они останутся с ним до конца дней, на его совести. Кошмарные сны, чувство вины — не уйдут как ни старайся, он наказан до самой смерти. Ненавидеть его за это или отталкивать Хосок не хочет и не может, у них у обоих в жизни было достаточно дерьма, но в детстве Чонгук встал на его сторону и сделал вид, будто то самое дерьмо не имеет никакого значения. Личность Хосока — выше этого. И он собирался поставить настоящую личность Чонгука выше деяний Рейсхфюрера. — Не будь строг к нему, если бы реабилитация не помогала, случался бы срыв за срывом, а это единичный случай с тех пор, как мы освободились. Юнги хмыкнул, Хосок, несмотря на не менее непростой нрав, избегал споров с ним, желая выровнять картину их отношений, потому отлично сдерживал себя в мелочах. Когда дело касалось Чонгука — он закрывал глаза на всё и на всех, наконец показывая клыки и готовый спорить до потери пульса. Если подумать, Чонгук ни на грамм не заслуживал такого преданного друга, как Чон Хосок. — Откуда тебе знать? Думаешь, он помнит всё, что делает в припадках? Или вы всегда говорите друг другу правду? — Мин заметил, что мужчина приоткрыл губы, чтобы что-то возразить, и опередил его. — Не смей ссылаться на Тэхёна, со своим синдромом он проглотит любое дерьмо, промолчит и уж точно забудет. Юнги и сам не знал, почему так завёлся. Прошлые выходные были ужасны, на мгновение он ощутил себя в том штабе: плохое освещение, затхлость и холод. И тревожное ожидание, когда дверь откроется и зайдёт истязатель. Когда Тэхён не вернётся и переключатся на кого-то другого. Или они наскучат все разом и их расстреляют на глазах у восторженной публики. Страх. Страх. Страх. Юнги ненавидел быть уязвимым, он проклинал сам факт, что родился омегой. Он всегда держался обособленно от других, те жалкие стрессовые ситуации, возникавшие до войны, не подбивали его настолько сильно, оставляя в глазах знакомых человеком сдержанным и надёжным. В Корее отношения к омегам было много лучше, чем в Японии, но порой их излишне лелеяли или недооценивали, это не походило на осуждение и презрение, скорее на чрезмерную заботу… Юнги называл это жалостью и недооценённостью, он не хотел, чтобы его принадлежность к омегам определяла его силу, волю, физические возможности, способность справиться с той или иной работой. Он хотел быть обычным человеком, не видеть этой жалости и мерзкого снисхождения. В какой момент природа решила пошутить, разделив человечество на омег и альф? И если он смирился с стереотипами до войны, то после ударился о суровую реальность. В той реальности альфы в действительности решали всё. И омеги, даже объединившись, не могли противостоять им. Уязвлённые, изнасилованные, запертые — они могли наблюдать смерть товарищей не в силах ни на что повлиять. Дурацкое бессилие душило и пугало. Когда ты не отвечаешь за свою жизнь и ни за что вовсе — ощущение, что всё это не имеет смысла. Как жить, если ты подчинён и вынужден прогибаться под альф, чувствуя, как ломается с неприятным скрежетом гордость? Юнги был одним из старших, но даже Тэхён показал себя смелее него, ненавязчиво ткнув в эту убогую слабость, затмившую в какой-то момент рассудок Мина. Бессовестный и унизительный тычок от младшего его самоуважение уж точно не пережило, треснуло на месте, заставило ощутить горечь разочарования в самом себе. Он был тем, кто яростнее всего отдёргивал и осуждал Тэхёна. Правда заключалась в том, что если бы этот глупый мальчишка, будучи омегой, не показал, что они могут на что-то повлиять и могут быть равны, возможно Юнги бы оказался в состоянии гораздо хуже после освобождения. Тэхён почти сломался ради них всех и до сих пор боролся. И фигура Рейсха, оставшаяся ночным кошмаром, пробуждала в памяти страх, что всё закончится. Тэхёна сломают и они рухнут в бездну следом за ним. Юнги почти забыл про этот потаённый страх, пока не отправился в совместную поездку. Взбудораженные раны немного отключили рассудок, заставили его поддаться эмоциям. Он высказался Хосоку, потому что невольно хотел отыскать защиты, почувствовать себя в безопасности, но столкнулся с искренним оправданием и завис в неизвестности. Единственный, кто кроме самого Юнги мог защитить его, принимал сторону самой главной угрозы. — Может, поговорим о нас? — перевёл тему Хосок, заметив перемену в выражении лица Юнги. — Тэхёна и Чонгука контролируют их врачи, господин Ким, живущий неподалеку Сокджин. Тебе не кажется, что наш контроль неуместен? Ты цепляешься к Чонгуку, считая его монстром, но что насчет меня? У меня раздвоение личности? Я несу угрозу для тебя? Я хоть раз предал твоё доверие, Мин Юнги? С каждой сказанной фразой Хосок приближался, пока не замер у дивана, взирая на омегу сверху вниз. Линия плеч того мгновенно напряглась, пальцы сжали палочки для еды, будто он в любой момент был готов использовать их как оружие. — Я смирился, когда ты не сказал свой адрес, — продолжил Чон, — смирился, когда не услышал твоего мнения о наших планах. И с тем, что неизвестно сколько буду ожидать нечто большее, чем какие-то дружеские объятия. Однако, что ещё ты не сказал, Юнги? Может, тебе пора вместе с Чонгуком и Тэхёном на терапию? От последнего вопроса аппетит разом пропал. Юнги поднялся, не в силах выдержать взгляд сверху, прикусил губу. Он хотел поговорить с Хосоком много раз, но признание в чувствах, как и признание в своих страхах — уязвимость, которую он никак не решался себе позволить. Сказать вслух означало довериться, открыться, вложить альфе нож в ладонь и ожидать томительные мгновения, чтобы узнать: вонзит он его в сердце или нет. — Я пойду, — севшим голосом произнёс он. Но не успел сделать и пару шагов, как Хосок поймал его за плечо и развернул к себе. — Ты ко мне совсем ничего не чувствуешь? Мужчина сдерживался как мог, но всё никак не мог понять Юнги. Тот запер в себе много чувств и мыслей, не делясь ими ни с кем, даже с друзьями. Он не позволял себе назвать близким человеком не только Хосока, но и Тэхёна с Сокджином. И Хосок был готов дать ему сколько угодно времени, но чем больше дней проходило, тем сильнее мужчине казалось, что всё становится хуже. Юнги варится в своей голове, закрывается сильнее. И то давление, которого Хосок жаждал избежать, было необходимо оказать. Тем более, он и правда начинал сомневаться в том, что это всё не напрасно. Зачем Юнги заставляет себя встречаться с ним, если ничего не чувствует? Не похож омега на того, кто любит поиграть с сердцами других людей. — Я боюсь того, что я чувствую к тебе, — почти неслышимо произнёс Юнги, стиснув зубы. И весь его вид говорил лишь о том, что он ведёт неистовую внутреннюю борьбу. Человек, так жаждавший честности, сейчас с трудом мог озвучить правду вслух.