Вкус

Ты так далеко, Но когда кто-то произносит твоё имя, Ты по венам потоком течёшь, Как наркотик. Jacob Banks & Bibi Bourelly - Kumbaya

      Она вновь появляется на горизонте его событий пограничным тусклым октябрём. Цоканье её каблуков снова наполняет улей-Главкино своим канонически чётким ритмом, отзвуком отражаясь от бетона стен.       Когда Мигель видит её, по-прежнему с ног до головы идеальную, по-прежнему олицетворением стиля, женственности и элегантности, по-прежнему н-е-в-ъ-е-б-и-ч-е-с-к-и красивой, его кожу мигом прожигает-протыкает миллион тонких иголочек.       Когда Мигель видит её, по-прежнему, блятьестественно, не его, в голове красным светом загорается чёртово понимание: такое не лечится несоприкосновением. Такое в принципе не лечится. Но порой отпускает. До следующей встречи.       Таня приветственно кивает ему, а уголки губ мягко растягиваются в едва заметную полуулыбку. Но Шестепёров про себя отмечает.       Стереотипная встреча-по-работе шумит звучными голосами генеральных и не очень продюсеров, страницами планов, договоров и схем, мелькающих перед глазами повисшими в воздухе предложениями.       Мига не понимает пока, скучал ли он по ТНТ-шной мясорубке. Думает. Приходит к тому, что он отъявленный мазохист и ему не хватало.       ТНТ-шной мясорубки, конечно же.       Дружинин вступает в полемику с Костей Золотарёвым, а Шестепёров вдруг понимает, что под аккомпанемент их голосов задумался и… взглядом по Таниному лицу скользит.       И Мигель готов поклясться, что она в его кофейные тоже на долю секунды. Не до конца же он с ума.       Или?       Танин мобильник вздрагивает незамысловатой мелодией. Извиняется и выходит из кабинета.       Денисово-отсутствие граничит с пятнадцатиминутностью, и Мига, естественно, глубочайше извинившись, выходит следом.       Проветриться.

***

      Осеннее небо содрогается припадком туч и плюётся ливнем. Капли отталкиваются от асфальта, пульсируют дождевым стуком и пузырятся в лужах.       Находит Таню на скамейке перед Главкино. Вода мерно стучит по голубому навесу.       Садится рядом и нарочно не смотрит на неё. Потому что и так догадывается, что сейчас Татьяна-роскошь-стиль-шик заменяется Таней-непониманием-хрупкостью-уязвимостью. И Мига знает, что версия-два до хорошего не доведёт. Потому что Денисова в своей сломленности и противоречиях до одури трогательная, живая, пленительно близкая и изведанная. Потому что такую Таню ему б е с к о н е ч н о хочется с собой, в охапку, под плед.       Нельзя же, вообще-то.       В ладони появляется начатая пачка Winston'а, и пальцы уже сжимают беленькую сигарету.       Шестепёров затягивается раз, второй, третий.       Дым скользит по мокрым воздушным атомам, серым призраком вырисовывая силуэты. Пахнет сыростью и табаком. — А обещал, что бросишь.       Танин голос уже привычно режет изнутри. Мига не удивлен. — Я помню, — ухмыляется. — Снижаю дозу.       Позволяет себе мысленной линией очертить её профиль. В серо-голубых знакомая усталость. — А ты? Бросила? — Мигелю интересно. — Я — да, — коротко отрезает Таня. Смотрит на него. Указывает на сигарету. — Можно?       Шестепёров свою ей отдаёт. Себе другую достанет. А она пусть докуривает половину. Полностью — вредно.       Таня глотает дым и закашливается: забывшаяся привычка потерянной памятью скользит по гортани. Привыкает. Затягивается ещё раз и вкладывает обратно в руку Мигеля.       Касание сквозит мимолётностью, но Шестепёрову достаточно.       Потому что холод золотого блеска прожигает эпителий. На Танином безымянном переливается тонкое обручальное.       И этот золотой ободок на пальце, — Миге кажется, — почему-то, простигосподи, смотрится так… правильно. И ей к лицу. Издевательски очень.       Между зубами серостью извергается (не)денисовская сигарета.       Таня сегодня в кашемировом пальто, локоны по лопаткам ниспадают волнами, а пряди соединяет массивная заколка.       Таня сегодня пахнет цветами.       Таня сегодня квинтэссенция мягкой грусти и внутреннего октября.       Таня сегодня такая не Таня.       Таня сегодня такая Таня.       Мигель сегодня — сумма джинс и толстовки.       Мигель сегодня мешает в лёгких табак, а одеколон обволакивает его шею.       Мигель сегодня — статичная разъёбанность, которая в подреберье уже крепкими нитями вшита.       Мигель сегодня такой не Мигель.       Мигель сегодня такой Серёжа.       Серо-голубым кажется вдруг, что они на ускользающее мгновение утонули в кофейных, а кофейные в серо-голубых — на целую бесконечность.       Дождь холодными пулями въедается в Москву. Они отводят взгляды.       Но почему-то на губах предательски явным крошевом проступает абстрактный коктейль из тёмной помады с привкусом кофе, солоноватых микроцарапин и шлейфа винной поволоки.       И отчаянно хочется вновь почувствовать вкус.