Не тот

Сережа в Максиме по уши. И, кажется, вызубрил пацана уже полностью. Он его от ускорицы и до красок, не ему посвящённых, выучил. Каждое нервное движение свободовское запомнил уже. Наверное, поэтому делать вид, что у них все хорошо последнее время не получалось. Слишком много нового в Максиме стало. От недавно купленного сладковатого парфюма и до смятой пачки сигарет, которой теперь хватало, как минимум на неделю, а ведь раньше Свободе едва хватало пачки на день. Серёже иногда хочется в третьесортной мелодраме закатить небольшой скандал, или хотя бы задать дурацкий вопрос «У нас все хорошо?». Но ни первого, ни второго мужчина не делает, предпочитает наблюдать, просто что-то отмечать в голове. Трущев понимает, что жизнь с плохой компанией на самом деле безумно сложное дело, а для такого человека, как Максим и вовсе невозможное. Поэтому первое время и не обижается, когда Анисимов сбегает из дома, стоит хоть кому-нибудь из Краснодарских появиться у них на пороге. Но со временем становится понятно, что сбегает Свобода просто так, а плохая компания становится отличным прикрытием, за которым можно скрыть банальное нежелание оставаться в их доме. — Ничего рассказать не хочешь? — все же бросает однажды Сережа, но настолько невзначай, что Максиму кажется, что он о повседневности спрашивает. — Да ничего особого и не происходит, — пожимает плечами Свобода, молясь всем знакомым богам, чтобы этот разговор не стал из тех, после которых люди поспешно разбегаются, от стыда пряча глаза. Максим Серёжу обманывать не хотел, и за то, что делает это почти ежедневно, испытывает огромное чувство стыда. Он на самом-то деле и сам уже не понимает зачем погружается в свою ложь все глубже. Проще ведь сказать все как есть, только вот духу не хватает. Серёжу же предавали, и не раз, кто знает, может очередного предательства тот не выдержит. — Самое отвратительное, что может сделать человек по отношению ко мне — начать жалеть, — как-то говорит Серёжа, заставляя Максима сгорать от стыда. Трущев вроде бы и не знает ничего, но каждая фраза бьет так сильно в цель, так сильно заедает в мозгу, что Свободе переодически кажется, Серёжа все знает, но почему-то не гонит его от себя подальше.

***

Серёжа слово «ненавижу» органически не переваривал, в особенно по отношению к людям. После развода в нем никто подобных чувств не вызывал. Поэтому когда Шутов спрашивает насколько сильно Серёжа ненавидит Кошелеву, Трущев только недоуменно смотрит на друга. — Ненавижу слишком сильное слово, Эрик, — пожимает плечами мужчина. — Мне скорее ее жалко. — Тебе не кажется, что в сложившейся ситуации жалеть нужно тебя? — интересуется Шутов, старательно игнорируя раздражённый взгляд друга. — Пусть так, — отмахивается Трущев, стараясь уходящую мысль за хвост поймать. — Свобода не поменяется. Сейчас он бегает к ней, а через пару лет от неё. — А ты все это время, как заботливая тетушка рядом будешь? — саркастично спрашивает музыкант, в тайне надеясь на отрицательный ответ. К такому Серёже Эрик точно не готов. — Нет, — качает головой Серёжа, — я многое могу стерпеть, знаешь, даже эту банальщину, типа нам нужно отдохнуть друг от друга. Но ложь я точно терпеть не стану.

***

Максим пиздецовость ситуации оценивает с порога, когда замечает крайне нахмуренного Серёжу и его излюбленную чёрную сумку, в которую уже сложены все вещи. — Уходишь? — Максим скорее утверждает даже, но все равно зачем-то говорит с вопросительной интонацией. К Серёже он подходить не решает, наоборот жмётся в дверь, словно хочет в ней раствориться. — Ухожу, — кивает Трущев, тоже с места не двигаясь. — Надоело мне это, Макс. Я, знаешь, многое был готов стерпеть. И то, что ты её выбираешь, и что среди ночи к ней сорваться готов, но почему было напрямую мне не сказать? — Боялся, что это окончательно тебя сломает, — едва слышно бормочет Максим, но оправдания даже для него самого звучат слишком по-детски наивно. — А ложь, по-твоему, меня только сильнее делает, да? — язвительно спрашивает Трущев, но даже не пытаясь дождаться ответа, подхватывает сумку и задевает плечо Максима, выходя из квартиры.