Проводник

Всё началось — нет, не с печенья. Печенье было после. Всё началось с больницы, куда в очередной раз попала мама Алисы. И хотя для всех уже было очевидно, что это конец, она отказывалась принимать эту реальность. Но, видимо, подсознательно девушка чувствовала неладное, поэтому с каждым днём ей становилось всё труднее справляться с эмоциями. Она не кричала на людей, не ругалась — просто плакала и уходила в себя, продолжая ходить в больницу. Каждый день с утра до вечера она была там, рядом. А работа? Работа всегда была с ней. Она фрилансер. На ночь она непременно возвращалась домой: чтобы лечь спать и покормить уличных кошек. Уходить всегда было тяжело, поэтому она часто задерживалась до темноты. И всегда ждала, когда мама сама скажет: «Иди домой, завтра придёшь». От этих слов становилось легче, и она могла уйти. Главное — не оглядываться в дверях. Иначе она возвращалась, целовала маму в щёку и снова ждала этих слов. Долгое нахождение в больнице никогда не проходило для Алисы бесследно. Она всегда заболевала после. А ведь в этот раз даже не было карантина. В предыдущий — и карантин не был помехой. Медсёстры и санитарки уже давно знали её, а с некоторыми она завела почти приятельские отношения. Мама, когда сердилась и хотела домой, называла их ведьмами за то, что те не пускали её. Дни сливались в монотонную, выматывающую рутину: дорога, больничный стул, разговоры и дорога домой по темноте. Сил сопротивляться реальности не оставалось, приходилось только терпеть. Единственным утешением для Алисы была выпечка. В ней было всё просто. Мука, масло, ванильный сахар — простые, предсказуемые вещи. Она замешивала тесто для того самого песочного печенья, с корицей и апельсиновой цедрой, рецепт которого мама когда-то выписала от руки на обороте старой газеты. Каждый раз, когда включалась духовка, знакомый запах приносил ей ощущение спокойствия и стабильности. — Завтра принесу, мам, — она поцеловала на прощание маму, но её губы коснулись уже слишком острого, осунувшегося лица. Мать лишь кивнула, её взгляд был устремлён вдаль, а губы едва заметно дрогнули в улыбке. Пока печенье остывало на решётке, распространяя по кухне аромат, Алиса аккуратно укладывала его в жестяную коробку с птицами. Телефон на столе вдруг завибрировал. На экране высветилось имя: «Лидия Петровна». Это была старшая медсестра, с которой они в сестринской за чашкой чая говорили обо всём, кроме самого главного. Алиса, уже давно готовая к любым новостям из больницы, на этот раз снова замерла в ступоре, как и всегда, когда звонит телефон. Сердце привычно сжалось. Она быстро ответила на звонок. — Алло? — Взволнованно спросила Алиса. — Доченька, — мягким голосом начала Лидия Петровна. — Приезжай поскорее. — Мама? — Пока жива. Больше ничего не нужно было говорить. Фраза «Пока жива» почему-то казалась оказалось страшнее всех других. Алиса не помнила, как надела пальто, как взяла в одну руку ключи, а в другую жестяную коробку с ещё тёплым печеньем. Стоя на пороге, она увидела своё отражение в зеркале: широко открытые зелёные глаза, немного растрёпанные волнистые рыжие волосы и осунувшееся от переживаний лицо человека, который уже всё понял, но отчаянно пытался сделать вид, что ещё нет. Главное — донести печенье. Главное — чтобы мама попробовала. Поездка в больницу через весь город прошла незамеченной. Внимание Алисы было сосредоточено только на монотонном стуке колёс по швам дорожного покрытия, который словно вторил её единственной мысли: «Главное — успеть». Коробка с печеньем находилась на пассажирском сиденье, и при каждом повороте Алиса машинально поддерживала её рукой. Больница встретила её густым ароматом хлорки и лекарственных средств, который переплетался с тоской и надеждой, создавая плотную, угнетающую атмосферу, давившую на сознание. Но сегодня этот запах казался особенно резким. В длинном коридоре отделения стояла непривычная тишина. Пожилая санитарка, мывшая пол, лишь молча кивнула ей, когда Алиса проходила мимо. В её взгляде не было сочувствия, слишком много она повидала в этих стенах. Дверь в палату № 312 была приоткрыта. Сердце ёкнуло, замерло, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Она толкнула дверь. Мама лежала, казалось, в той же позе, что и вчера, но что-то неуловимо изменилось. Она словно стала чуть более прозрачной. Возле неё, поправляя капельницу, стояла Лидия Петровна. Она обернулась и увидев Алису в дверях, сделала едва заметный дест рукой, приглашая Алису подойти ближе. — Пришла, — сказала мама слабым голосом. — Пришла, мам, — она шагнула к койке, судорожно сжимая коробку. — Я печенье принесла. Твоё любимое. Губы мамы дрогнули в подобии улыбки. — Пахнет корицей. — Сейчас, — засуетилась Алиса, пытаясь открыть металлическую крышку. Пальцы не слушались. — Сейчас достану. Лидия Петровна бесшумно вышла из палаты, прикрыв за собой дверь. Алиса присела на краешек кровати и выложила в мамину руку печенье. Та медленно поднесла его к губам, откусила кусочек и закрыла глаза. — Вкусно, — прошептала она после долгой паузы. Всё вокруг в этот момент перестало иметь значение. Звуки за дверью палаты и тиканье часов отошли на второй план. Мать и дочь находились в своеобразном коконе из тишины, где лишь едва уловимый аромат апельсинов и корицы наполнял воздух. — Спасибо… — мама посмотрела на Алису тёплым и печальным взглядом. — Ты… моя хорошая. Слёзы, копившиеся неделями, комом подступили к горлу. Не сейчас, твердила себе Алиса и лишь крепче сжимала мамину руку. — Я всегда здесь, мам. — Знаю, — она медленно перевела взгляд на окно, где над крышами садилось осеннее солнце. — Теперь… пора. И тут, как по какому-то сигналу, дверь в палату приоткрылась. В проёме возникла фигура в белом халате. Это была другая медсестра, не Лидия Петровна. Про эту женщину в отделении говорили шёпотом. Её звали Маргарита, но почти никто не решался обращаться к ней по имени. Она вошла неслышно, словно не касаясь пола. Её взгляд скользнул по Алисе, а затем она без слов подошла к другой стороне койки, поправила подушку, проверила капельницу. Её движения были невероятно плавными. Мама устало посмотрела на неё. — Ведьма ты моя… добрая, — выдохнула она с лёгкой, почти неуловимой усмешкой. Маргарита не улыбнулась в ответ, но её тёмные глаза смягчились. Она наклонилась к маме, что-то беззвучно прошептала ей на ухо. Та закрыла глаза и, почти незаметно, кивнула. От этого взгляда мурашки побежали по спине. Казалось, эта женщина, Маргарита, видит её насквозь, понимает все ее страхи и переживания. Все, что она носила в себе эти несколько месяцев, пока мама была в больнице. Не сказав ни слова, Маргарита повернулась и также бесшумно вышла из палаты, оставляя за собой легкий шлейф травянистого запаха. Алиса пыталась вспомнить, что же он ей напоминает, и пришла к выводу, что больше всего он похож на полынь. Мама, кажется, уже дремала умиротворённая, а она сидела всё так же, сжимая её руку и глядя на то место, где только что стояла Маргарита. Печенье в жестяной коробке окончательно остыло. Алиса не знала, как долго она сидела неподвижно, пока мамино дыхание не стало почти незаметным, превратившись в слабое, почти неуловимое движение воздуха. Страха не было, не было и новой волны паники — лишь глубокая, всепоглощающая пустота внутри. Лидия Петровна вернулась в сопровождении дежурного врача. Они что-то изучали, переговариваясь шёпотом, что-то обсуждали. Для Алисы всё прошло фоном. Они находились словно в своём мире медицинских терминов и обязанностей, а она оставалась в своём, где единственной реальностью была невесомая рука в её ладони. Врач что-то сказал ей, она кивнула, не вникая в слова. Поняла только: «Осталось недолго. Часы, может быть». Они снова вышли, оставив дверь приоткрытой. Она смотрела на мамино лицо, на эти знакомые черты, которые болезнь сделала чужими, а сейчас, в полумраке вечерней палаты, в них снова проступило что-то родное. Она достала ещё одно печенье, разломила его пополам. Одну половинку положила в коробку на тумбочку, другую медленно съела сама. Рассыпчатая сладость смешалась со вкусом соли на губах. Ей разрешили остаться на ночь в палате. Алиса дремала урывками, положив голову на край койки и не отпуская мамину руку. Волнение преследовало её даже во сне. Мамин смех, бегство от кого-то, больничные стены. И гипнотизирующий взгляд Маргариты. Та поманила её к окну. Алиса подчинилась, подошла… и следующий миг её резко толкнули в пустоту. Она проснулась с рывком, как будто её и правда вытолкнули за грань сна, оставив с бешено стучащим сердцем. В палату через жалюзи пробивался рассвет. Мама лежала с закрытыми глазами, и выражение её лица было спокойным, отринувшим все мирские проблемы. Не нужно было проверять пульс. Алиса чувствовала всем своим существом, что это конец. Боль, что жила в теле её мамы исчезла. В дверь вошла Лидия Петровна, а в месте с ней чувство усталости под конец смены и сожаления. Взглянула на койку, на растерянную Алису и всё поняла без слов. — Доченька, тебе надо… — устало начала медсестра. — Я знаю, — перебила её Алиса, и её голос прозвучал чужим и невыразительным. — Сейчас соберу её вещи. В палату вошли санитары с каталкой и ощущение голода. Алиса на автомате складывала в сумку мамины тапочки, халат, тюбик с кремом и непрочитанную книгу, а сверху положила жестяную коробку с остатками печенья. Птички на её крышке внимательно смотрели в потолок. Когда санитары накрыли маму простынёй, готовясь перенести её, Алиса внезапно обернулась к Лидии Петровне. — А вы не знаете, где сейчас Маргарита. Лидия Петровна на мгновение смутилась и отвела взгляд. — Её сегодня нет. — Она махнула рукой. — Я… мне нужно, — она не знала, как объяснить. Как сказать, что после вчерашнего взгляда у неё под кожей всё чешется от чужих эмоций, что тихий плач из соседней палаты отдаётся в её висках тупой болью, а проходящий мимо врач с мигренью оставляет в воздухе шлейф колючего дискомфорта, который она теперь чувствует, как свой собственный. Алиса вышла из больницы с сумкой в одной руке и жестяной коробкой в другой. Утренний воздух наполнил лёгкие. Она села в машину, и устремила взгляд на мрачные фасады здания, которое когда-то занимало центральное место в её жизни, а теперь стало лишь одним из множества безликих домов. У дома её встретили кошки, требующие еды. Их мурлыканье, обычно успокаивающее, сейчас было слишком навязчивым. Она насыпала им корм, налила воды и прошла мимо в подъезд. Отперла входную дверь квартиры и, только когда закрыла её на замок смогла выдохнуть. Алиса скинула пальто, всё ещё хранившее запах больницы, обувь, прошла в спальню и рухнула на кровать, не потрудившись раздеться. Она лежала и чувствовала тихую тревогу одинокой старушки за стеной (ей сегодня не привезли лекарства), сдавленную злобу мужа из квартиры этажом выше (он снова поссорился с женой), щемящую тоску девчонки-подростка во дворе, безответно влюблённую. Эти чувства были почти материальные. Она укрылась одеялом с головой, надеясь отгородиться от посторонних эмоций, но ничего не помогало. «Ты… моя хорошая», — прозвучал в памяти мамин шёпот. «Ты мне нравишься», — наложилось поверх него незнакомый голос из сна, а перед глазами возникло лицо Маргариты. — «Надеюсь, мой дар приживётся в тебе». Она должна отыскать Маргариту, чтобы на сойти с ума.

***

После смерти матери все официальные дела казались ей затянувшимся сном. Подписывая документы, принимая соболезнования и организуя скромные похороны, она действовала машинально. Её сознание словно пассивно наблюдало за происходящим, чувство боли и пустоты затмевало разум. Она держалась на автопилоте, пока в доме были люди, но стоило закрыться входной двери, как механизм заклинило. Теперь в пустой квартире были только она и тишина, не дававшая покоя. Стены родного дома перестали её защищать. Сквозь пол к ней пробивалась чужая истерика — молодая пара ругалась, и у неё в горле вставал комок. Откуда-то издалека, через стены, приходила тупая боль чужой спины. Она не хотела это чувствовать!

***

Через три дня Алиса снова оказалась в больнице, чтобы отыскать Маргариту. В коридоре её встретила санитарка Зина, с которой она часто проводила время за чашкой чая в подсобке, а так же её боль в спине. — Зин, — голос Алисы прозвучал хрипло от бессонных ночей. — Маргарита сегодня дежурит? Медсестра, с тёмными волосами, у неё ещё глаза такие глубокие. Зина перестала протирать подоконник и посмотрела на неё с недоумением. — Кто, Маргарита? У нас таких нет. Ты, наверное, из другого отделения спутала. У нас Лидия Петровна старшая, Катя, Оля… — Нет, я точно помню! — Её голос дрожал от волнения. — Она маме капельницу проверяла. Зина покачала головой, и в её глазах отразилось беспокойство за девушку. — Доченька, ты измучилась. Видишь того, кого нет. У нас персонал небольшой, я всех знаю. За три года, что я работаю, никакой Маргариты тут не было. Алиса попятилась, ощущая, как земля уходит из-под её ног. Этого не может быть! Но она ясно видела её. Мама разговаривала с ней. Алиса стремительно направилась к сестринскому посту. Лидия Петровна заполняла журналы. Когда она заметила девушку, вздрогнула, но вскоре успокоилась. — Здравствуйте, Лидия Петровна я ищу медсестру Маргариту, — выпалила она, цепляясь за стойку. — Мне срочно нужно с ней поговорить. Даже Лидия Петровна, теперь отнекивалась, её глаза избегали встречного взгляда. — Я уже говорила тебе. Её сегодня нет. — А вчера? Позавчера? Где она работает? Дайте мне адрес, номер телефона! — Дочка, — устало произнесла Лидии Петровна. — Ты пережила огромное горе. Твоё сознание могло… создать образ для утешения. Или для того, чтобы принять неизбежное. Так бывает. Никакой медсестры Маргариты в штате нашего отделения, да и во всей больнице, больше не числится, — ответила Лидия Петровна, снова опуская взгляд на бумаги. Разговор был окончен. Алиса зацепилась за слово "больше", отчаянная мысль заставила её подойти к вахтёрше у главного входа. Пожилая женщина знала в лицо всех сотрудников. — Маргарита… А не Риточка ли? — Валентина Ивановна нахмурилась, припоминая. — Высокая такая, молчаливая, взгляд… прошибающий? Сердце ёкнуло. — Да! Именно! Валентина Ивановна оглянулась и понизила голос. — Она тут иногда появляется, как тень. Я её ночами видела. Идёт по коридору и будто мрак за ней стелется. Даже настольная лампа, бывало, гасла, когда она проходила. Говорят, она к тяжёлым подходит. К тем, кто совсем на краю. Утром смена приходит, а её уже нет и больной лежит со счастливой улыбкой на застывшем лице. Я как-то санитарке Кате говорила, так та меня чуть к психиатру не отправила. Мол, брежу от хлорки. Потом и сама замолчала. Не любят тут про такое говорить. Это было оно, подтверждение, что Алиса не сошла с ума. — Где её искать? — она вцепилась в рукав Валентины Ивановны. — Милая, таких не ищут. Они сами являются кому надо. Может, тебе надо было — ты и увидела. А теперь зачем тебе? Может, тебе стоит отпустить? — Не могу. У меня так много вопросов, на которые нужны ответы, — выдохнула она. Валентина Ивановна вздрогнула, пожевала губу, а затем продолжила. — Послушай, есть один человек, который, возможно, сможет тебе помочь. Это старый водитель Семён, полвека проработал на «Скорой», видел много странного. Сейчас он на пенсии, но иногда заходит к нам байки потравить. Попробуй его найти. Только учти… — она боязливо посмотрела по сторонам, — не говори, что от меня. И будь осторожна. Кто ищет таких, как Риточка, тот рискует потеряться сам. Найти Семёна оказалось довольно просто. Алиса обнаружила его в гараже скорой помощи, где он перебирал двигатель. Услышав имя «Маргарита», он замер на мгновение, а затем плавно разогнулся переведя взгляд на Алису. — Маргарита Крылова? У Алисы перехватило дыхание. У призраков не бывает фамилий. — Я не знаю её фамилии. Высокая женщина с пронзительным взглядом. — Крылова, — уверенно кивнул он. — По крайней мере так её звали. Лучшая паллиативная сестра, какую я знал. Чувствовала боль людей на расстоянии. Могла снять спазм одним прикосновением. Ушла из официальной медицины лет десять назад. — Где она теперь?! — вырвалось у Алисы. Семён покачал головой. — Знамо где, на кладбище. — Как? — Вырвалось у Алисы. — Ты опоздала, девочка. Маргарита Крылова погибла в ДТП три года назад. Её похоронили на Н-ском кладбище. Мир завертелся перед глазами, земля ушла из-под ног. Призрак! Она общалась с призраком. Мама прощалась с призраком. И этот призрак что-то с ней сделал! Алиса стояла, ни жива ни мертва. — Но… я видела её несколько дней назад. Семён посмотрел на неё долгим взглядом, в задумчивости почёсывая недельную щетину. — Видела, говоришь? — он взял в руки какую-то ветошь и стал с особым усердием натирать переднюю фару автомобиля. — А зачем она тебе? Ты это дело брось! Молодая ещё. Да и не поедешь же ты к ней на кладбище. Алиса заверила Семёна, что нет, не поедет и поспешно удалилась. Почему-то она испугалась и не решилась ничего ему рассказать. Но главное, она знала, куда ей теперь следует направиться.