На двоих

- Не стой в дверях. Глубокий, хриплый голос с игривыми нотками расходится по небольшому помещению, которое освещают только несколько свечей. Молодой мужчина сидит на одном из массивных стульев с красной обивкой. Он прижимает босые ноги к груди и обнимает колени, кладёт на них подбородок и так нежно улыбается. Его аметистовые глаза горят, а на чёрных волосах так прекрасно играет свет. Гость невольно залюбовался этой картиной. Высокий брюнет в бежевом плаще проходит внутрь, предварительно защёлкивая дверь. Никто из них сегодня не сможет сбежать. Дазай улыбается, в кофейных глазах блещет адское пламя предвкушения сегодняшней игры. Фёдор довольно протягивает руку чуть в сторону, указывая на место напротив, но детектив берёт его бледную, тонкую, мягкую кисть в свою забинтованную и целует тыльную сторону. Благодарность за приглашение. Он внимательно следит за реакцией хозяина помещения, но тот лишь улыбается в ответ. Такими выходками его не смутить. - Во что играем сегодня? Смеющийся голос русского перебивается только тихой музыкой из приёмника. Классическая, его любимая. Осаму так и не отпускает его руки, лишь тянет на себя, заставляя встать. Фёдор подчиняется чисто из любопытства, он знает, что Дазай не убьёт его. Не здесь и не сейчас. Ему не хватит сил на это. Запах черники становится сильнее, ощутимее и детектив невольно прикусывает губу, притягивает к себе врага и приобнимает его за талию. - Потанцуем? Голос тихий, Осаму смотрит на собеседника с вызовом. Дазай знает, он не сможет ему отказать, ведь к чернике примешивается запах корицы и апельсина, его собственный. Оба просто смотрят друг другу в глаза, а потом, как по команде, начинают легко покачиваться. Рука Фёдора ложится на чужое плечо, сжимая. Ноги Достоевского уже подкашиваются, но он совершенно не обращает на это внимание. Они так и смотрят в глаза напротив, что горят от жажды, от желания. Дазай чуть отстраняется и скидывает плащ. В помещении становится жарко. Фёдор прижимается теснее, начиная расстёгивать верхние пуговицы рубашки. Намеренно оголяет ключицы, на которых виднеются пара классных пятен. Их прошлая игра была невероятно увлекательной. Осаму буквально пожирает его взглядом, сильнее сжимает талию и ведёт прочь от стола, в глубь комнаты, в темноту. А Достоевский и не против, покорно следуя за партнёром. «Что же, пусть мальчик почувствует власть», - смеётся про себя глава преступной организации – «ему недолго осталось вести» Фёдор неожиданно вцепляется в плечо и руку Дазая мёртвой хваткой. Выпад детектива и он буквально повис над полом, лишь волосы чуть касаются поверхности. Детектив буквально кричит ему не отвлекаться даже на собственные мысли. Ревнивый идиот. Он снова притягивает главу «Крыс» ближе, кружась с ним в медленном вальсе. Но вот, Фёдор тянется за небольшую брошь, стягивает её. Тонкие пальцы ведут чуть ниже, переходя с плеча на грудь и начиная расстёгивать верхнюю пуговицу чужой жилетки. Плавно ведёт на свою рубашку, открывая ещё больше кожи с укусами и засосами. Осаму чуть ли не рычит, прижимает этого дьявола к стене и утыкается в изгиб шеи. Туда, где сплетаются вены и где ставят метку, соединяющую не только тела, но и души влюблённых. Хах, это не про них. Фёдор запускает руки во вьющиеся волосы, аккуратно перебирает их, давая, насладиться своим запахом и вдыхая, чужой. - Издеваешься? Проговорил Дазай в аккуратное ушко русского, прихватывая губами мочку и чуть посасывая её. У Достоевского сильнее подкашиваются ноги, и ему кажется, что он точно упадёт. Но Дазай специально вдавливает чужое тело в стену. - Никак нет. Стараясь казаться спокойным, глава «Крыс» обнимает за шею, прикрывает глаза и даёт себе насладиться сладкой пыткой. Их игры всегда начинаются по-разному, и это неимоверно заводит обоих. Месяц назад он позволил Дазаю завязать себе глаза и тогда детектив так оторвался, что бедный Достоевский неделю не мог нормально сидеть. Ну, он естественно припомнил это любовнику, и, связав его, долго смаковал вкус чужой смазки, постоянно то, ускоряясь, то, замедляясь, не давая наконец-то кончить. Осаму резко отрывает Фёдора от стены и хватая под ягодицы поднимает его, заставляя ногами обнять свои бёдра. Достоевский смеётся, сильнее прижимается и даёт закружить себя в воздухе. Это так глупо. Они как подростки дурачатся, хотя нервы давно на пределе. Обладателя черничного запаха усаживают на свободную часть стола и опускаются перед ним на колени. Фёдор обожал ту власть, которую имел над этим опасным человеком. Он пьянел от осознания, что легко может контролировать его слова, действия и даже мысли. Но также понимал, что Дазай имеет точно такую же власть над ним. Это даже не раздражало, что очень удивительно. Прикосновение к стопе горячих рук пускает стаю мурашек по спине, ведёт выше, сжимает колено и останавливается на чужой груди. Там, где бешено бьётся сердце. Не менее горячие губы опускаются на шею. Дазай знает, что русскому всегда холодно и подобными выходками, хождение босиком или почти без одежды, он добивается только того, чтобы его согрели. Согрели в огне страсти и похоти. - Какой же испорченный бог. В который раз губы Осаму расплываются в усмешке, покусывая белый мрамор кожи и спускаясь на грудь, пока чужие ручки уже расстегнули жилетку и перешли на рубашку. А музыка всё играет, руки движутся в такт. Детектив аккуратно расстёгивает ремень, русский податливо приподнимается, давая возможность стянуть с себя мешающуюся сейчас часть гардероба. Белые брюки летят в тьму, на прекрасной белой коже играют блики свеч. «Аж дыхание перехватывает» - с восхищением подмечает Осаму. Его собственная рубашка летит следом. Фёдор аккуратно спускается со стола, обходит мужчину и до конца расстёгивает длинную рубашку, чуть покачиваясь, двигается в сторону кровати. Одно движение и брюнет распутывает бинты, опутывающие его торс и руки. Без них куда лучше, ведь можно в полной мере ощутить прохладу чужого тела. Неужели сегодня обычный секс? И никаких игрушек? На них это не похоже. Достоевский протягивает руку, зазывая окунуться в этот чарующий дурман. Каждый раз Дазаю казалось, что он утонет в этих глазах, чёрных, словно смоль, волосах и запахе черники. Но он не смеет отказаться. - Неужели ты и есть наказание за все мои деяния, Фёдор? Осаму перехватывает руку и приближается ближе, обманчиво нежно проводит по щеке, а затем грубо сдирает верх чужой одежды. Больше нет сил играть и терпеть, хочется этого дьявола сейчас. А он и не против. Сам подставляется под грубые ласки, утопая в осознании, что нужен этому чёртовому детективу. Нужен ему больше, чем вода. Брюнет садится на постель и утягивает партнёра на свои колени. Массирует ягодицы и чувственно сжимает, кусая ключицы и переходя на твёрдые бусины сосков. Стон и дрожь чужого тела – лучшая награда. - Дазай… Как же он любил слышать своё имя именно из этих уст, именно таким жалостливым и просящим голосом. Колени подрагивают, бледные пальцы судорожно расстёгивают ремень и ширинку, сжимают пах. Фёдор удовлетворённо шепчет о чужой извращённости и притирается своим пахом к чужому, сжимая волосы на затылке и кусая чужие губы. Как же бесит этот медленный темп, ведь так хочется уже сейчас. Почувствовать этого дерзкого смертного в себе, до самого основания и любоваться его выражением лица в экстазе. Чувствовать узел внутри, знаменующий сцепку. Хочется до одури. Кажется, будто между ними всегда были такие отношения. Постоянные игры, намёки, загадки и страсть. Жаль, что не всегда в постели. Как-то они не дошли до кровати и Осаму разложил Достоевского прямо на столе, словно он был долгожданным ужином. А ведь так и было. Фёдор всегда специально провоцировал бывшего мафиози. Всегда заставлял желать себя, дразнил не только видом, но и ягодным запахом. Холодные простыни контрастируют с пламенем нависшего тела. Поцелуи-укусы и хриплый смех обоих, стоны наслаждения, когда горячая плоть медленно двигается внутри, раздвигая и даруя экстаз. Улыбка не спадает с уст брюнета, он прикрывает глаза, отдаваясь во власть внутренних инстинктов.

***

- Быстрее… Шёпот, мольба о большем. Аметистовые глаза подернуты дымкой желания, чёрные волосы разметались по подушкам, а на теле уже выступал пот. Осаму закидывает чужие ноги себе на плечи и, как назло останавливается, борясь с собой. Целует икры, коленки. Чуть нагибается и жёстко приказывает: - Терпи. И этот тон заставляет русского дрожать сильнее, желать сильнее и утопать в кофейных глазах, сверкающих алым, мистическим светом.

***

Музыка всё так же играет из приёмника, свечи догорают свои последние минуты жизни. Дазай двигается плавно, но сильнее вталкивается, вжимается в худое тело под ним. Оставляет кровоточащие укусы, наконец-то проводит языком по шейке, разминает чужие плечи. Он и не заметил, как перевернул Достоевского и поставил того в колено-локтевую. А Фёдор и не возмущался, ведь так он почувствует ещё больше ярких вспышек удовольствия от этого мерзкого человека. Он раз за разом оскверняет самого бога, оставляя на прекрасном теле свои следы. Под утро они уже выбиваются из сил, Достоевскому было позволено восседать сверху. Он последний раз опускается на чужой член, чувствуя, что кончил не только Дазай, но и он сам. Резка боль в районе шеи и он понимает, что Осаму поставил метку. То, что свяжет их навсегда. Тело прошибает неизвестная вспышка счастья, такого нереального. - Дурак. Усталый голос в самое ухо брюнета. Тяжёлые вздохи, бешеный ритм сердца и сцепка. - Это и есть твоё наказание, Достоевский. Улыбка на устах обоих и последний поцелуй. Самый нежный, самый чувственный и такой… любимый.