О прошлом с любовью или тайна кошачьих глаз

      Хогвартс, 1995 год.       Тяжелая дубовая дверь с грохотом распахнулась, заставив Амбридж подскочить в кресле. Рука, сжимавшая перо, дернулась, ставя на пергаменте здоровенную кляксу. Прекрасно, теперь отчет для Корнелиуса придется переписывать заново. Подняв глаза, она молча наблюдала, как вдоль ровных рядов парт зеленым метеором к ней стремительно приближалась профессор МакГонагалл. Прекрасные глаза горят, на щеках играет румянец, изящные губы вытянуты в ниточку. Как же она прекрасна в гневе. На мгновение Долорес позволила себе залюбоваться коллегой. Но лишь на одно короткое мгновение.       — Разве вас не учили стучаться, дорогая? — сладко проворковала она, надевая уже ставшую привычной и родной приторную улыбочку. — Какой пример вы подаете детям?!       — Детям! — МакГонагалл едва не задохнулась от возмущения. — И это ВЫ говорите мне о детях, Долорес!       Амбридж смерила коллегу сочувственным взглядом.       — Успокойтесь, Минерва. Присядьте. Хотите горячего какао? Очень успокаивает нервы.       На короткий миг ей показалось, что МакГонагалл сейчас чем-нибудь в нее швырнет, ну или проклянет на худой конец. Столько гнева металось сейчас в ее глазах. Но очевидно ей всё же удалось взять себя в руки и вместо того, чтобы устроить сцену, волшебница молча опустилась на ближайший стул, аккуратно сложив руки на коленях, словно прилежная ученица. При этом ее спина по-прежнему оставалась идеально прямой, словно ей туда кол воткнули. Долорес невольно скривилась. Всегда такая правильная, честная. А на самом деле лицемерная дрянь.       — Мне стало известно, — ровным, лишенным эмоций голосом проговорила Минерва, — что вы применяете к студентам физические наказания.       Улыбка Амбридж стала шире. Физические наказания — понятие растяжимое, уж кому-кому, а ей это было прекрасно известно. Порой нет способа лучше, чтобы вернуть себе душевное спокойствие. Но гораздо приятнее наблюдать, как истязаниям подвергаются другие. Ни с чем не сравнимое чувство превосходства. Оно словно наркотик растекается по венам, погружая сознание в туманную дымку эйфории.       Стоило ей об этом подумать, как в тот же миг воображение услужливо подбросило дивное видение с зелеными глазами, корчащееся от боли у ее ног. О да, вот это доставило бы ей настоящее наслаждение.       — Дети получают наказание в соответствии с тяжестью своего проступка, — легкое пожатие полными плечиками. — Не вижу в этом проблемы. Я вообще заметила, что в Хогвартсе проблемы с дисциплиной. Студенты совершенно отбились от рук и не умеют вести себя на уроках.       — Может проблема не в учениках, а в учителе? — хмыкнула МакГонагалл. — На моих занятиях студенты никогда не позволяют себе разговаривать или каким-либо иным способом срывать урок.       О, она отлично помнила эти уроки. Уроки, которых она ждала больше всего на свете. Бесконечные попытки превратить ежа в подушечку для иголок, а мышь в чашку. И всякий раз, когда профессор трансфигурации проходила мимо нее, внимательно наблюдая за попытками студентов постичь азы ее предмета, маленькое сердечко в груди замирало. Она помнила, как усердно трясла волшебной палочкой, но белый мышонок никак не хотел принимать вид злосчастной чашки. И как вдруг теплые пальцы осторожно перехватили ее руку, приятный голос спокойно произнес почти у самого уха:       — Не так сильно, мисс Амбридж. Движения плавные и размеренные. Вот так…       Рука мягко повела палочку вверх и в сторону, а затем вернулась к мышонку, который почти тут же стал сворачиваться, пока не превратился в мохнатую белую чашечку с дергающейся ручкой.       — Уже лучше, мисс Амбридж. Продолжайте тренироваться, — прошелестел голос.       Сирень. Тогда она впервые почувствовала запах сирени. Ее запах.       С тех пор сирень стала ее любимым цветком.       — Долорес…. Долорес, вы вообще меня слушаете? — сухой, словно опавшая листва, голос Минервы ворвался в сладкие грезы детства, грубо возвращая Амбридж к жестокой действительности.       — Вы сомневаетесь в моих педагогических методах, дорогая? — на лице женщины отразилось неподдельное удивление. — Может, вы и в методах Министерства сомневаетесь?       Взгляд голубых глаз впился в сидящую напротив волшебницу. Ну же, давай, только дай мне возможность прижать тебя к стенке, и уж поверь, я этот шанс не упущу. Она видела, как вспыхнули на мгновение зеленые глаза. Как ей хотелось сказать, всё, что она думает о Министерстве, о министре в общем и о Долорес в частности.       — Я лишь пытаюсь донести до вас простую истину, Долорес, — спокойно проговорила МакГонагалл, очевидно решив нивелировать конфликт. — На жестокости прочного фундамента отношений не построить. Вы для этих детей новое лицо, вам нужно завоевать их доверие. А вместо этого вы настраиваете их против себя.       — Ваши методы тоже до добра не доводят, — их взгляды встретились. — Или вы забыли, Минерва?       Она готова была поклясться, что заметила, как побледнела МакГонагалл.       — Нет, я помню, — тихо, но твердо проговорила она, не отводя взгляда. — Но с тех пор я многое поняла. И многому научилась.       — Чему, позвольте узнать?       Сердце в груди отчего-то забилось сильнее, и Долорес судорожно вздохнула. Рука сама потянулась к верхней пуговице розового жакета, но она усилием воли заставила ее вновь опуститься на стол. Вдруг отчаянно захотелось, чтобы Минерва извинилась, сказала, что сожалеет и хочет, чтобы всё было как раньше. Столько лет она взращивала в себе ненависть к этой женщине, а сейчас готова простить ее. Если только она попросит.       — Заботиться о своих учениках. Но всегда держать дистанцию.       Нет, конечно, не попросит. Гордая гриффиндорская львица. Кошка облезлая. Научилась, значит?!       — Вы не хуже меня знаете, к чему может привести чрезмерная забота, — Минерва медленно поднялась на ноги. — Не важно чего мы хотим на самом деле или о чем в тайне мечтаем. Для ученика преподаватель — маяк в море знаний, тот, кто научит, подскажет, объяснит. И в тот момент, когда их отношения переходят эту грань, хрупкое равновесие рушится, и никто не может предсказать, к каким катастрофическим последствиям это может привести в будущем. Как бы педагог не переживал за своего ученика… как бы не любил, ему не следует знать об этом.       — Вижу, вы в этом хорошо разбираетесь, — Долорес невольно скривилась, чувствуя, как ее накрывает жгучей волной обиды. Она еще пыталась держать на лице подобие улыбки, но контроль над собственными эмоциями, которым она так гордилась, стремительно таял. — Привыкли прятать себя настоящую, Минерва? Наверное трудно, когда вокруг столько соблазнов. Наивных глаз, глядящих на вас с обожанием. Интересно, а ваш муж знал кто вы на самом деле? Или от него вы тоже скрывали часть себя?       Она знала, что переступает черту. Но ей хотелось этого. Наконец, выманить Минерву на открытый разговор. Мучить ее старыми воспоминаниями, вызвать в ней чувство вины, которое погубит ее, испепелит изнутри, как испепелило душу самой Долорес. Тогда, много лет назад.       — Мой муж был хорошим человеком, — голос МакГонагалл вдруг зазвучал холодно и жестко. — И ему не следовало знать обо всех ошибках моей молодости. Та страница моей жизни давно вырвана и сожжена, а пепел развеян.       — Так значит, я была ошибкой?       Амбридж сама не заметила, как оказалась на ногах. К черту приторные улыбки, напускную вежливость, сладкое кокетство. Все внутри нее сжалось в один крошечный комок. Казалось, один коротенький ответ на повисший в воздухе вопрос способен убить ее или вернуть к жизни после стольких лет забвения и бесцельного по своей сути существования.       Но ответом ей была лишь тишина. А потом легкий шелест мантии по полу и тихий скрип закрывшейся двери.       Хогвартс, 1965 год.       — Мисс Амбридж, это уже третий случай с начала учебного года, — строгий голос профессора МакГонагалл эхом разносился по пустому классу, от чего создавалось впечатление, будто говорят сами стены. — Разве профессор Слизнорт не объяснял вам, что обзывать других студентов грязнокровками непозволительно? Разве вы не знаете, что это серьезное оскорбление?       Замершая перед ее рабочим столом девочка-второкурсница подняла на нее взгляд.       — Как может быть оскорблением то, что является правдой? — большие голубые глаза смотрели с искренним непониманием. — Ведь их родители маглы. А абсолютно все маглы бесполезны и никчемны.       Минерва невольно нахмурилась. Она никогда не понимала подобной точки зрения. Будучи полукровкой, она свято верила, что таланты и умения, а не чистота крови должны определять статус человека. И слышать подобные слова от ребенка в стенах Хогвартса, места, где магии свободно обучаются все, у кого есть способность колдовать, было для нее весьма неприятно. Впрочем, многие студенты с факультета этой девочки думали также. Так было всегда и скорее всего так будет и впредь. Но если ей удастся переубедить хотя бы эту школьницу, это будет ее личная победа.       — Между прочим, Салазар Слизерин тоже хотел, чтобы в Хогвартсе учились только чистокровные волшебники, — весомо добавила Долорес, как будто этот аргумент был способен склонить чашу весов в их с профессором споре на ее сторону.       — И оказался в меньшинстве, — наставительно проговорила Минерва, прищурившись. — И если не ошибаюсь, ваша мать тоже из маглов. Разве ее вы считаете бесполезной и никчемной?       — Я чистокровная волшебница! — гордо вскинула подбородок юная слизеринка, и в ее голосе прозвучало столько надменности, что Минерва невольно растерялась.       За девять лет, что она преподает в Хогвартсе, через нее прошли разные дети, каждый со своим видением окружающего мира: застенчивые, высокомерные, добрые, непоседливые. Но отчего-то именно эта девочка запала ей в душу. То, с каким упорством она вот уже второй год пыталась обратить на себя внимание Минервы, подкупало. Обожание, с которым смотрели на нее голубые глаза, не могло не тешить самолюбие МакГонагалл как учителя. В ответ она пыталась незаметно помогать девочке, наставлять ее. Слизнорт как-то даже проворчал, что на его памяти никогда еще студент со Слизерина не становился любимчиком декана Гриффиндора. Конечно, Минерва бы не стала называть Долорес своей любимицей, но отрицать, что судьба этой девочки стала ей не безразлична, было бы глупо с ее стороны.       Между тем Долорес украдкой наблюдала за преподавательницей. Очутиться у нее в кабинете в качестве наказания было, безусловно, не самой блестящей ее идеей, но в последнее время застать МакГонагалл одну было практически невозможно. Она даже пыталась выпросить себе несколько вечеров дополнительных занятий по трансфигурации, притворившись, что у нее не получается заклинание прозрачности. Но Минерва ей отказала, сославшись на большую загруженность в связи с назначением ее на пост заместителя директора Хогвартса, и предложила позаниматься с кем-нибудь из старшекурсников. Пришлось идти на крайние меры, благо в школе было достаточно недоволшебников, которых можно было использовать. Главное было всё правильно рассчитать, чтобы во время ссоры попасться на глаза именно МакГонагалл. И вот, вуаля, она имеет возможность побыть рядом с предметом своего обожания.       Летние каникулы стали для нее настоящей пыткой — почти три месяца находиться вдали от школы, а значит, и от профессора МакГонагалл, терпеть отца-неудачника, не способного добиться хоть каких-то высот на карьерной лестнице. Но еще ужаснее было жить рядом с братом-сквибом и матерью, не способной колдовать, и потому в душе ненавидящей всех волшебников, включая собственную дочь. Безусловно, она пыталась это скрывать, одаривая дочь всевозможными подарками, наряжая в красивые платьица, но настоящей материнской любви от нее Долорес так и не получила. А в последнее время их с отцом отношения совсем испортились — он винил жену в том, что их сын оказался сквибом. И Долорес считала, что отец прав. По крайней мере в этом они с ним были едины.       И чем больше Долорес смотрела на свою семью, тем сильнее ей хотелось получить новую. И тем сильнее становилась ее привязанность к Минерве МакГонагалл, ставшей для юной девочки воплощением всего, о чем она только мечтала: красоты, мастерства, уверенности в себе, уважения окружающих. Дома под кроватью Долорес хранила коробку, куда складывала вырезки из Ежедневного пророка и Трансфигурации сегодня с заметками о новых магических достижениях Минервы, там же хранились все тетрадки с пометками, сделанными красивым ровным почерком, и письмо со списком учебников на второй год, подписанное теперь уже заместителем директора Хогвартса М.МакГонагалл.       Ни один студент прежде не возвращался в Хогвартс с таким рвением, как юная Долорес Амбридж. Во время праздничного ужина по случаю начала нового учебного года она не спускала глаз с преподавательского стола и один раз ей даже удалось перехватить взгляд МакГонагалл. Когда женщина едва заметно ей улыбнулась, сердечко Долорес едва не выпрыгнуло из груди. Если бы можно было, она бы никогда больше не покидала Хогвартс.       Минерва устало откинулась на спинку кресла и протерла глаза рукой.       — Вы любите чай, Долорес? — вдруг спросила она, и ее губы тронула едва заметная улыбка.       Девочка непонимающе кивнула.       — Тогда давайте выпьем чаю, — с этими словами Минерва призвала чайник и две чашки, а еще коробку с имбирными тритонами и расставила это все на своем столе, тут же наколдовав для своей маленькой гостьи второй стул. — Присаживайтесь, — она указала девочке на стул.       Долорес осторожно села, будучи не в силах поверь в собственную удачу.       — Угощайтесь, — Минерва пододвинула к слизеринке коробку с печеньем.       — Спасибо, но мне нельзя, — вежливо покачала головой Долорес. На немой вопрос своей преподавательницы девочка смущенно пояснила: — От сладкого я быстро полнею и мама запрещает мне его есть.       По губам МакГонагалл скользнула добрая, чуть насмешливая улыбка.       — Уверена, от одного печенья вы не располнеете.       И в качестве подтверждения она взяла одного тритона и откусила кусочек. То, с какой серьезностью эта двенадцатилетняя девочка рассуждала о своей фигуре, позабавило Минерву. Да, худой ее назвать, безусловно, нельзя, но и в толстухи записывать еще рано. А если бы она была еще чуть-чуть повыше, то при нынешней комплекции имела бы вполне красивую фигуру. Вообще девочка отнюдь не была дурнушкой. Большие голубые глаза, чуть вздернутый носик, может быть рот чуть крупноват, но общей картины это не портит. Каштановые кудряшки украшены милыми девчоночьими заколочками. Из-под мантии виднеется край неизменно розового платья. Розовый никогда не входит в число любимых оттенков Минервы, но, как говорится, на вкус и цвет…       Девочка перевела взгляд на коробку с печеньем и после непродолжительного раздумья всё же взяла одно.       — Мое любимое печенье, — как бы между прочим заметила Минерва, разливая ароматный чай по чашкам. — Не знаю, как маглы его делают, но очень уж вкусное.       Долорес с подозрением покосилась на имбирного тритона в своей руке, которому только что откусила хвост.       — Это сделали маглы? — недоверчиво спросила она.       Минерва молча кивнула, внимательно наблюдая за девочкой. С минуту Долорес о чем-то сосредоточенно думала, а потом отправила в рот остатки печенья и потянулась за следующим.       — Ладно, может они и не совсем бесполезные.       Видя, как улыбается профессор МакГонагалл, Долорес мысленно себя похвалила. Раз ее любимая учительница так любит маглов, лучше ее не расстраивать. Пусть думает, что переубедила Долорес.       Но Долорес знает, что маглы ни на что не годные создания. Как и эти поганые грязнокровки.