О прошлом с любовью или тайна кошачьих глаз

      Хогвартс, 1995 год       Время неумолимо летело, срывая с календаря одну страницу за другой. За осенью пришла зима, а за зимой весна. И с каждым месяцем Хогвартс менялся, погружаясь в пучину уныния. Никогда еще в школе не было столько изменений. Новые приказы Генерального инспектора сыпались один за другим словно из рога изобилия. Кажется, теперь запрещено было всё, кроме самого учебного процесса. После окончания занятий студентам не оставалось ничего кроме как плестись в свои гостиные, где еще можно было разговаривать, играть или слушать музыку. В коридорах стало пусто и тоскливо. Даже преподаватели перестали засиживаться в учительской, предпочитая собственные рабочие кабинеты. Инспекции уроков продолжались, и не для всех они закончились удачно. Профессор Трелони была уволена, но оставлена в школе решением Дамблдора. Вернувшийся из загадочного отпуска Хагрид почти сразу же получил испытательный срок и ходил как в воду опущенный. Казалось, что школа всё еще держится лишь благодаря директору, не позволяющему Амбридж окончательно опутать Хогвартс своими сетями. Но вскоре не стало и его.       Новость разлетелась по школе в мгновении ока. Альбус Дамблдор отстранен от руководства школой чародейства и волшебства «Хогвартс». Говорили, что когда его попытались арестовать в его же собственном кабинете, там произошла настоящая потасовка. Директор сбежал, оставив министра магии и его подручных с носом, чем изрядно порадовал большинство учеников. История сразу же обросла удивительными подробностями и весь день держалась на верхней строчке местных сплетен. Многие поговаривали, что теперь пост директора перейдет к МакГонагалл, как это было три года назад, когда была открыта Тайная комната. Но как минимум один человек в Хогвартсе знал, что этому не суждено было случиться.       Она находилась в прекрасном расположении духа. Несмотря на позднее время, спать совершенно не хотелось. Пальцы цепко сжимали в руке скрученный в свиток пергамент, а в груди пульсировало приятное чувство ликования. Она добилась своей цели. И хотя старик сбежал, это нисколько не мешает ей праздновать победу. Теперь Хогвартс ее, целиком и полностью. Осталось лишь одно крошечное препятствие, мешающее ей обрести душевное равновесие и полностью погрузиться в управление школой.       Остановившись перед до боли знакомой дверью, Долорес на мгновение замерла, прислушиваясь. В первое мгновение ей показалось, что по ту сторону царит тишина, но затем до нее долетели тихие шорохи и скрип пера по пергаменту. Значит, не спит. Откашлявшись, Долорес решительно толкнула дверь.       В кабинете царил полумрак. МакГонагалл сидела за письменным столом в кресле с высокой спинкой, обитой мягкой зеленой тканью. Свет одинокой свечи в высоком витом подсвечнике освещал две аккуратные стопки тетрадей, выстроившихся с обеих сторон от нее. На ней был неизменный халат из шотландки, надетый поверх белоснежной ночной рубашки, волосы всё еще убраны в строгий пучок, но несколько прядей выбились и теперь обрамляли точеное лицо, смягчая острые черты. Несмотря на домашний стиль одежды, профессор трансфигурации не выглядела сонной. При появлении Долорес она отложила в сторону длинное узкое перо и выпрямилась в кресле. В полумраке комнаты ее глаза загадочно блеснули, вновь напомнив кошачий взгляд. Но женщина несколько раз моргнула, и видение развеялось.       Признаться честно, Долорес ожидала гневной тирады, недовольства в глазах, поджатых губ. Но Минерва вела себя на удивление спокойно. И это обезоруживало, приводя в замешательство. Что это, новая тактика ведения войны?       За последние несколько месяцев они не раз сходились в словесных баталиях, откровенно орали друг на друга. Но затем всё резко прекратилось. И Амбридж никак не могла найти этому объяснения. Создавалось впечатление, что Минерва просто устала от их бесконечной войны, наконец, смирившись с неизбежным.       Ее глаза продолжали метать молнии, лицо бледнело всякий раз, когда Амбридж пыталась вывести ее из себя, но на этом всё заканчивалось. Профессор трансфигурации отвечала ей лишь едкими саркастичными замечаниями и никак более не проявляла своего негативного отношения. Закончилось всё тем, что Долорес начала сама искать возможности вызвать ее на конфликт. Хотелось понять, в чем причина. Она снова не смогла предугадать ее действия, вновь не разгадала тайну зеленых глаз. Эта женщина всегда была для нее загадкой.       — Надеюсь, у вас что-то действительно срочное, Долорес, — сухо проговорила преподавательница. — У меня еще много работы, а время позднее.       Вместо ответа Амбридж небрежным движением руки бросила перед ней на стол свиток пергамента, который тут же самостоятельно развернулся.       — Хотела, чтобы вы узнали первой.       Минерва молча пробежала глазами ровные строчки. Приказ о назначении Долорес Джейн Амбридж на пост директора Хогвартса. Свеженький, Корнелиус только что прислал.       Всё шло по ее плану и складывалось как нельзя лучше. И этот несчастный Отряд Дамблдора подвернулся как нельзя удачно. Она вновь достигла желаемого — кресло старика теперь принадлежит ей. Осталось подчистить хвосты.       Лицо МакГонагалл по-прежнему ничего не выражало, и лишь в глубине глаз вдруг вспыхнул едва заметный огонек.       — Не могу сказать, что удивлена, — спокойно проговорила Минерва, вновь опуская глаза в студенческую тетрадку. И как ей не надоедает проверять весь этот бред каждый вечер? — Что-то еще?       — Если вы решите подать в отставку, я пойму.       Долорес не спускала с нее пристального взгляда. Старая кошка осталась без своего хозяина, и ей было интересно посмотреть на ее поведение. Она никогда не понимала столь рьяной преданности МакГонагалл этому старому маразматику. Черт, а ведь были времена, когда она ревновала ее к нему. Впрочем, она ревновала ее едва ли не к каждому фонарному столбу.       В памяти вдруг всплыли картины прошлого: аромат сирени, теплое дыхание, ласкающее кожу, нетерпеливые касания, нежные и в тоже время настойчивые, и взгляд зеленых глаз, пронзающий душу, заглядывающий в самое сердце. Как давно это было. Словно в другой жизни. Словно не с ними.       Сидящая перед ней женщина резко вскинула голову, устремляя на нее тот самый взгляд зеленых глаз. Единственное, что остается неизменным. Годы берут свое, ее лицо уже не так чисто, как прежде — в уголках глаз появились морщинки, и едва заметные стежки вокруг тонких изящных губ. Сколько бессонных ночей Долорес провела в спальне своего факультета, мечтая прикоснуться к ним, грезя о поцелуе, самом сладком из всех. Ей казалось, она избавилась от этих грез. Но стоило ей вновь увидеть Минерву МакГонагалл, всё вернулось: мысли, чувства, нестерпимая жажда быть постоянно рядом. Она словно наркотик. Попробуешь раз, и уже не сможешь отказаться. И никакая реабилитация в виде полного погружения в работу не помогает. Даже теперь, по прошествии стольких лет. Даже сейчас, глядя в ее лицо, она едва ли может думать о чем-то кроме этих губ. И ведь давала себе обещание, что будет держать себя в руках. Пыталась заставить себя не думать о ней. Ей даже казалось, что у нее получается. Каждый раз, когда они кричали друг на другу или сталкивались в словесных дуэлях, Долорес чувствовала жгучую ненависть к этой женщине. Но стоит Минерве посмотреть на нее спокойно, как в груди всё переворачивается, мир летит к черту и хочется впиться в тонкие губы жадным поцелуем. Как когда-то.       Но вот прекрасные губы изгибаются в усмешке, холодной, словно морозная стужа, разбивая юношеские мечты на миллион ледяных осколков.       — Боюсь, я пока не готова доставить вам такое удовольствие, Долорес, — и снова этот взгляд, внимательный, чуть насмешливый, заставляющий чувствовать себя провинившейся школьницей. Она медленно упирается локтями в столешницу и кладет подбородок на сцепленные в замок пальцы. — Вы так жаждете избавиться от меня?       Вопрос прозвучал с какой-то издевкой. И от этого в груди жгучей волной поднимается обида.       «Да что ты знаешь?! Жаждете? Ты даже не представляешь, чего я жажду на самом деле! Я и сама не представляю. Хочу, чтобы ты навсегда ушла из моей жизни! И хочу, чтобы ты никогда больше не уходила».       — Не льстите себе, Минерва.       Эти слова даются нелегко. Но она уже привыкла. Каждая встреча с МакГонагалл для нее пытка. Вместо того чтобы вновь попытаться наладить отношения, она упорно их разрушает. Но иначе она не может — эта женщина сводит ее с ума, в прямом и переносном смысле.       — В таком случае, я бы хотела вернуться к работе, — она взглядом указывает на стопку еще не проверенных тетрадей. Черт бы побрал этих учеников! Как же она ненавидит детей!       По губам Амбридж скользит едва заметная улыбка. Наклонившись через стол, она медленно протянула руку, забирая пергамент с приказом о назначении. С начала года, как она появилась в Хогвартсе, они с МакГонагалл еще не находились так близко друг к другу. Кажется, она даже может различить собственное отражение в зеленых глазах.       — Всего хорошего, Минерва, — ее взгляд скользит по плотно сжатым губам, и она вдруг замечает едва различимый румянец, заливающий щеки профессора трансфигурации.       И в тот же миг в груди что-то радостно взрывается, подобно тысячам фейерверков из Зонко. Душа ликует. И нестерпимое желание дотронуться до ее лица, проследить кончиками пальцев тонкие, словно вырезанные из мрамора, черты, коснуться губ, вдруг чуть приоткрывшихся, как будто призывающих поцеловать. И мысли вновь уносятся в мир грез, где нет этого извечного противоборства, ссор, взаимных упреков, а есть лишь ее руки, мягкие, ласковые, доставляющее ни с чем несравнимое наслаждение.       — Всего хорошего, Долорес, — ровный голос грубо возвращает к реальности.       И она невольно всматривается в ее лицо, но вновь наталкивается на непроницаемую маску. Но она видела, успела рассмотреть. И теперь она знает. Минерва всё помнит. А ее холодность, раздражительность — лишь маска, способ сдержать себя. Скрыть свои настоящие эмоции. Хогвартс, 1971 год.       Это была ее последняя ночь в Хогвартсе. А значит, последний шанс. Пир по случаю окончания учебного года, ставшего для нее последним, давно отшумел детским многоголосьем. Замок постепенно погрузился в сонливую тишину. Завтра «Хогвартс-экспресс» навсегда заберет ее отсюда, разлучит с единственным человеком, ставшим для нее родным и любимым.       Она не находила себе места, ворочаясь в сделавшейся вдруг жесткой и неудобной постели под серебряно-зеленым балдахином. Между прочим, ей никогда не нравились эти цвета. Но зеленый она полюбила. Потому что Она носила этот цвет. Цвет ее мантии. Но не этот грязный и мрачный, а яркий и сочный, словно весенняя трава, словно переливающийся на солнце изумруд. Разве можно не полюбить такой зеленый?       А еще это цвет ее глаз. Глаз, которые она может больше никогда не увидеть. И от одной этой мысли на нее вдруг накатывает страх, заставляя сжаться под душным одеялом.       «Ну же, Долорес, смелей! У тебя остался последний шанс. Иначе ты останешься одна».       Никто из ее соседок так ничего и не понял, когда она вдруг буквально выпрыгнула из постели и кинулась одеваться. Торопливые шаги эхом отдавались в пустых коридорах. И сердце стучит в груди как сумасшедшее.       Вот она, заветная дверь. И так страшно постучать.       Сперва по ту сторону ничего не слышно, и ее снова одолевает страх. А вдруг ее нет? Что если уехала куда-то по делам или, что еще хуже, проводит ночь с кем-то другим? Нет, глупости. Она не такая. Она не может никому принадлежать, только ей.       Дверь распахивается неожиданно, заставляя Долорес вздрогнуть и отступить на шаг.       — Мисс Амбридж, что-то случилось?       На пороге возникает МакГонагалл. В тонком халате из шотландки, накинутом поверх белоснежной ночной сорочки. Волосы убраны в свободный пучок — значит, еще не успела лечь спать. Зеленые глаза смотрят с тревогой.       — Я… — в горле вдруг пересохло, отчего слова даются с трудом. — Я хотела поговорить с вами, профессор. Простите, что беспокою вас так поздно, но я… — она, наконец, решилась взглянуть в лицо МакГонагалл. — Мне правда очень нужно…       С минуту Минерва молча смотрит на нее. Ее тонкие брови чуть нахмурены, как если бы она хотела наказать свою теперь уже бывшую ученицу, и Долорес вся сжалась под этим хмурым взглядом, готовясь понести наказание. Идея прийти и открыться уже не казалась ей такой уж верной. Она снова выбрала неподходящее время. Но когда, если не теперь?       — Проходите, — голос прозвучал тихо, почти устало, и Минерва отступила в сторону, впуская девушку внутрь.       Прежде Долорес никогда не доводилось бывать в личных покоях МакГонагалл, но ее комнату она представляла себе именно такой: изысканную, уютную, полную книг, обязательно с большим камином, перед которым расстелен пушистый ковер. Сколько раз она представляла себя сидящей на таком ковре в объятиях любимой. Минерва бы нежно гладила ее волосы, шепча на ухо всякие пустяки, заставляя Долорес жмуриться от удовольствия.       — Долорес? Долорес, что с вами?       Слегка взволнованный голос МакГонагалл ворвался в нарисованную ею иллюзию, возвращая к жестокой реальности. Минерва смотрела на нее с легкой ноткой тревоги.       — У вас очень мило, — Долорес сделала вид, что с любопытством осматривает комнату, хотя на самом деле чихать ей сейчас на интерьер. Она чувствовала, как отведенное ей время стремительно утекает, словно песок сквозь пальцы.       Очевидно, Минерва верно истолковала ее состояние. Строгие черты ее миловидного лица смягчились. Когда она смотрела на нее вот так: мягко, почти с нежностью, в груди Долорес что-то сладко екало. Наверное, это сердце пропускало удар. А если бы Минерва приказала, оно бы и вовсе могло перестать биться. Что угодно, лишь бы остаться в этой комнате, с этой женщиной навсегда.       — Присядь, — она указала Долорес на мягкий диван, поперек которого был перекинут плед из шотландки, и когда девушка устроилась на самом его краешке, села рядом. От близости ее тела Долорес бросило в жар, и она с ужасом поняла, что краснеет.       — Что случилось? — мягко спросила МакГонагалл.       Вот он, момент истины, которого она так ждала. Но почему же так страшно? Долорес машинально провела влажными от пота ладонями по своему платью нежно розового цвета в мелкий цветочек. С чего начать? Как открыть мысли, рассказать о самом сокровенном? Минерва не торопила ее, просто сидела рядом и смотрела, чуть склонив голову на бок, совсем как кошка. В ней действительно было что-то кошачье, таинственное и манящее.       — Завтра я покину Хогвартс, навсегда, — глубоко вздохнув начала Долорес и устремила на свою учительницу полный мольбы взгляд — ну же, догадайся, пожалуйста! — Мы больше не увидимся.       По губам женщины скользнула тихая улыбка.       — Ну почему же, — мягко пожала плечами МакГонагалл, — мои двери всегда открыты для тебя, Долорес. И потом, ты всегда можешь написать мне…       — Это не то, чего я хочу! — вдруг выпалила девушка, чувствуя, как голос начинает дрожать от подступающих слез. — Вы не понимаете… — прошептала она, опуская глаза и принимаясь рассматривать собственные руки. Какие же некрасивые ладони, и правда надо сесть на диету, за последние месяцы она набрала несколько лишних кило. Впрочем, какая теперь разница, как она будет выглядеть.       Внезапно она увидела тонкую кисть, длинные изящные пальцы легко коснулись ее руки, заставляя девушку поднять глаза. Минерва смотрела на нее и печально улыбалась.       — Я понимаю, — тихо проговорила она. — Это пройдет, Долорес.       Щеки слизеринки моментально стали пунцовыми. Ей вдруг сделалось нестерпимо стыдно. Как будто ее чувства к этой прекрасной женщине способны очернить само понятие любви.       — Многие студенты влюбляются в своих преподавателей, — рука МакГонагалл осторожно поглаживала ее ладонь, и от этого прикосновения внутри разливалась приятная нега. — Правда, в большинстве случаев они испытывают подобные чувства к учителям противоположного пола, но и твой случай не уникален, поверь, — она говорила так, словно уговаривала маленького ребенка. — Ты молода, умна, амбициозна. У тебя прекрасные перспективы. Ты вступаешь в новым мир, Долорес…       — Он мне не нужен, если в нем не будет вас! — с жаром выпалила девушка. — Вы нужны мне, Минерва. Я так долго мечтала об этом, — она сжала руку женщины, словно боясь, что та уберет ее, лишив Долорес тепла. — Ведь вы тоже чувствуете нашу связь, я это знаю.       Тот волшебный вечер накануне матча Чемпионата по квиддичу не выходил у Долорес из головы весь год. Им было так хорошо вместе. И Минерва, она не смотрела на Долорес как на ребенка. Ее взгляд был совсем другим, не колким и деловитым, как в школе, а нежным и ласковым. Так смотрят на очень близких людей. На тех, кого любят.       — Я твоя учительница.       — Больше нет, — в ее голосе отчетливо прозвучала мольба, смешанная со страхом. Она вдруг всё поняла. Всё стало таким ясным, очевидным. Долорес резко отпустила руку МакГонагалл, отодвигаясь на самый край дивана. — Я вам неприятна, да? В этом всё дело?       Она вскочила на ноги, не зная, куда кинуться, что делать. Всё не так, как она себе представляла. Всё должно было быть совсем не так.       — Это из-за моих платьев? Я больше не буду их носить! Я изменюсь, буду такой, какой вы захотите! Волосы отращу, похудею… я… — Она вдруг почувствовала, как ее захватывает паника. — Я сделаю, что угодно, — по щекам потекли слезы. Она не хотела этого, но ничего не могла с собой поделать. Как глупо! Она глупая! Глупая! Глупая!       — Долорес…       Она не заметила, как Минерва оказалась возле нее. Мгновение, и женские руки скользнули вокруг вздрагивающих от рыданий плеч, притягивая ближе к себе. В нос ударил знакомый запах сирени, от которого кружилась голова, и всегда делалось так хорошо. Долорес машинально прижалась к ней сильнее, зарываясь носом в складки клетчатого халата. Вдруг сделалось так хорошо и спокойно. Если бы можно было, она бы навсегда осталась в этих теплых объятиях.       — Глупенькая, — ласково проговорила Минерва, гладя непослушные кудряшки. — Ну зачем ты так? — она коснулась подбородка Долорес, заставляя девушку поднять глаза. — Разве ты не понимаешь, что так не должно быть?       — Мне всё равно. Я люблю вас.       Она почти потеряла связь с реальностью. Всё, что в эту минуту существовало для нее, были зеленые глаза, глядящие на нее с нежностью. И теплое дыхание, щекочущее щеку. Сама не понимая до конца, что делает, Долорес привстала на цыпочки, потянувшись губами к ее губам. Пальцы Минервы на мгновение сильнее сжали ее плечи, словно в попытке остановить, но через секунду расслабились.       Это был самый волшебный поцелуй в ее жизни. Мягкий, трепетный, первый. И даже когда он закончился, она еще чувствовала на губах сладкое послевкусие. Пальцы Долорес нащупали узел на клетчатом халате, но руки так дрожали, что ей никак не удавалось с ним справиться. Она должна всё сделать правильно. Нельзя, чтобы Минерва в ней разочаровалась. Не зря же она слушала болтовню своих соседок по комнате, запоминая каждую деталь их хвастливых рассказов. Только бы справиться с этим чертовым поясом!       Внезапно руки Минервы накрыли ее собственные, заставляя остановиться. Она смотрела на нее сверху вниз и улыбалась едва уловимой загадочной улыбкой.       — Ты ведь никогда этого не делала прежде?       Ей вдруг сделалось страшно. Что если Минерва узнает правду и прогонит ее? Зачем ей неопытная девчонка, еще толком ничего не умеющая? Но врать ей Долорес не решилась.       — Прости, — кажется, она снова была готова разрыдаться от отчаяния. — Я хотела, чтобы мой первый раз был по любви.       Как должно быть глупо это прозвучало. После такого ее точно выставят за дверь. Но к ее удивлению Минерва не прогнала ее. Вместо этого она снова поцеловала, заставляя забыть о неуверенности и страхах.       — Если это то, чего ты действительно хочешь, — прошептала она, едва касаясь кончиками пальцев ее щеки, — я дам это тебе. Но ты должна понимать, что эта ночь ни к чему не обязывает нас обеих. Ты очень дорога мне, Долорес, и я не хочу, чтобы юношеское увлечение испортило тебе жизнь, — она испытывающее посмотрела на нее, и девушка почувствовала, как зеленая бездна затягивает ее. Откуда-то, словно издалека донесся голос, такой знакомый и нежно любимый: — Ты понимаешь?       Вместо ответа Долорес впилась в ее губы жадным поцелуем. Внутри всё ликовало. Ее грезы, ее мечты вот-вот сбудутся. Вот оно безграничное счастье, о котором она так долго мечтала.       Медленно Минерва развязала узел на своем халате, и клетчатая ткань сползла с плеч, с тихим шелестом скользнув к ее ногам. Теперь она стояла лишь в одной белоснежной сорочке, надетой явно на голое тело. Долорес видела очертания аккуратной груди сквозь тонкую ткань, соблазнительную округлость бедер. Она замерла в нерешительности, боясь коснуться этого дивного видения.       — Не бойся, — Минерва взяла ее за руку и приложила к своей груди. Ее сердце билось сильно и размеренно.       И этот стук вселял уверенность в Долорес. Медленно она провела кончиками пальцев по ключицам, спустилась ниже, чувствуя твердые бугорки сосков. Когда она коснулась их, Минерва прикрыла глаза, делая глубокий вдох, от которого грудь приподнялась, уткнувшись в раскрытую девичью ладонь. Одного движения оказалось достаточно, чтобы сорочка соскользнула с плеч, опустившись ей на бедра. Глубоко вздохнув, Долорес решительно шагнула к ней и коснулась губами теплой кожи. Все мысли вдруг улетучились из головы, она словно оказалась во сне, от которого не хотелось просыпаться. Уверенным движением, Минерва стянула с нее платье, следом на пол отправилась и ее собственная ночная сорочка. Боги, как же она прекрасна в своей наготе. Словно древнеримская богиня, сошедшая с одной из картинок учебника по истории, которые Долорес так любила перелистывать, часами просиживая в школьной библиотеке. Словно завороженная, она покорно последовала за дивным видением, позволяя уложить себя на широкую постель, утопая в мягких подушках, пахнущих лавандой.       Подобно кошке, Минерва грациозно скользнула рядом на атласные простыни, легонько касаясь ее бедром. Ее кожа упругая и бархатистая, словно мягкая кошачья шерстка. И кажется, еще мгновение и раздастся тихое урчание. Ее глаза блестят в полумраке комнаты, и зрачки будто бы вдруг становятся вертикальными, кошачьими. Ее взгляд завораживает, ему невозможно противиться, и Долорес тонет в этом зеленом океане. Она находит тонкие изящные губы, впиваясь в них жадным поцелуем, но Минерва быстро отстраняется, заставляя ее вновь откинуться на подушки.       — Закрой глаза, — шепчет она в самое ухо, подобно летнему ветерку едва ощутимо касаясь губами.       И Долорес подчиняется. Она чувствует, как умелые губы прокладывают дорожку вдоль шеи, лаская ключицы. Девичьи пальцы зарываются в упругие локоны, ломая остатки пучка, заставляя иссиня-черный водопад хлынуть на плечи.       Уже знакомое ей чувство возбуждения охватило ее, стремительно разливаясь по телу, заставляя дрожать от нетерпения. И Долорес вздрогнула, изогнувшись всем телом, когда Минерва провела языком по её соску, прижимаясь к нему губами. Несдержанный стон сорвался с губ девушки. Жар внизу живота стал почти нестерпимым, и Долорес поджала ноги, но это лишь заставило её еще сильнее задрожать от возбуждения.       Минерва на мгновение подняла голову, и их взгляды встретились. Она совсем перестала понимать, что происходит, полностью отдавшись охватившему ее чувственному наслаждению. Кажется, она просила Минерву не останавливаться, и через мгновение губы женщины коснулись ее живота, заставляя мириады мурашек бежать по коже. Минерва спускалась все ниже, медленно, неторопливо лаская ее языком, ее поцелуи, короткие и жалящие, еще больше распаляли невинную плоть.       Раздвинув ноги Долорес, Минерва провела языком по внутренней стороне бедра девушки, прикусила нежную, чувствительную кожу, и в тот же миг Долорес застонала от охватившего ее наслаждения, забывая обо всем на свете. Кажется, не существовало ничего в мире, кроме рук Минервы, нежно и мягко изучающих ее тело, ее губ и жаркого языка, ласкающего ее естество.       Минерва чуть приподнялась, взглянув в ее раскрасневшееся лицо и, наконец, коснулась той самой заветной точки. Мгновение она водила пальцами меж ее бедер, а затем вдруг резко вошла в нее, так что девушка вновь не сдержала стона. Ласки сделались резкими, твердыми, ее пальцы двигались внутри нее, всё убыстряя свой темп, и Долорес невольно изогнулась от нарастающего жгучего возбуждения. Она уже не пыталась сдерживать стоны, а лишь выгибалась, подаваясь бедрами навстречу умелым рукам возлюбленной. А Минерва забавлялась, видя нетерпение девушки. Она смотрела на её возбуждённое, немного изумленное лицо, покрывая горячую кожу поцелуями, растягивая удовольствие, намеренно мучая ее, заставляя томиться в ожидании кульминации.       От первого в своей жизни оргазма Долорес сорвалась на крик, стыдливо зажмурившись, стискивая пальцами простынь. Одна за одной тело накрывали волны сладостной дрожи, лишая последних крох самообладания. Минерва выпрямилась, удовлетворенно улыбаясь и облизывая повлажневшие губы. Ее собственная грудь тяжело вздымалась, и по блеску в глазах можно было понять, что она сама получила не меньшее удовольствие, чем лежащая сейчас перед ней девушка, расслабленная, лишенная сил и бесконечно счастливая.