Калёное железо с оттенком вишни

      Мегера отправляет к нему психиатра. Это Тони понимает не сразу — к нему просто заходит новая врач, пожилая бабулька с седыми волосами в тугом пучке и морщинистым серым лицом — а он уже и привык, что постоянно приходит кто-то незнакомый, чтобы опросить, сверить показатели, осмотреть. Старк ёрничает, но контактирует с женщиной, и только после замечает буквы на её бейдже. Психиатрическое отделение. Восхитительно.       Он злится и после долго думает о том, какого дьявола его так невзлюбила Кэролайн О’Нил. Вот он понятно, почему от неё не в восторге — она стерва; он полностью, до унизительного, в её власти; и, наконец, она держит его в этой чертовой реанимации, хотя по всем обещаниям уже должна была перевести в палату. Но вместо этого ему притаскивают психиатра, чтобы тот наставил галок в списке диагнозов, и Тони вообще можно было упечь после ожогового отделения сразу в дурдом. Что, нахрен, он такого сделал, кроме честного выражения своего отношения к ней?       И Маргарет почти перестала приходить. Старк обнаруживает, что ему грустно от этого факта, хоть он и не сильно привязан к людям. Точнее, совсем не привязан. Но кудряшка своей человечностью значительно скрашивала мрак его дней: то подушку поправит, то воды принесет, то новости перескажет. Кроме неё никто не спешит этим заниматься, из-за чего дни в больнице становятся ещё более однообразными. Ему меняют повязки, делают уколы, готовят к какой-то операции, вроде бы не к самой пересадке кожи, а какому-то подготовительному этапу.       Осознавать, что с ним произошло нечто настолько хреновое — всё ещё сложно. Тони пытается принять все свои увечья как данность, но каждая попытка заканчивается злостью от непонимания, почему никому нет дела. Он, Тони Старк, лежит в непонятной государственной больнице, лечится по финансированию непонятной государственной программы для бездомных, и всё это никак, ну вот совсем никак, не вяжется с тем, что он подсознательно ожидает для себя.       Когда Тони оказывается в операционной спустя пару дней, его настрой всё такой же — немного агрессивный, немного уставший. Рядом суетится младший персонал: они готовят инструменты, щелкают оборудованием, ставят свет, переговариваются между собой. Обычные человеческие разговоры — кто не успел пообедать, у кого заболел сын. Старка нервирует это ещё больше — он совсем не хочет доверять себя этой кучке разношерстных людей, чья голова забита фиг пойми чем; честное слово, ему бы больше понравилось, если бы его готовили к операции и оперировали роботы.       Молодой (моложе Тони) чернобровый анестезиолог ковыряется где-то в сгибе его локтя, пытаясь поставить катетер в вену. Руку он терзает более-менее жизнеспособную, но там гематомы и синяки, которые Старк не помнит, как появились. Слепое хождение иглы под кожей заставляет его агрессивно выдохнуть:       — Что у вас всех за чёртова мания тыкать в меня, я что, похож на булавочницу?!       Можно сколько угодно злиться (это он и делает), но нельзя не признать, что чувствует он себя хреново. Если в первые дни его больше беспокоило отсутствие памяти, то теперь его каждую минуту беспокоит слабость немощного тела: Тони не может стоять на ногах, не может держать равновесие, не может шевелить одной рукой (попытка микродвижения обожжённой конечностью похожа на попытки сдвинуть мизинцем бетонный блок); он быстро устаёт и его постоянно клонит в сон, у него болит голова, его пару раз рвало в палате чем-то грязно-жёлтым, и медсёстрам пришлось за ним убирать. Старк в таких условиях не то, что мужчиной — он человеком себя едва ощущает. И, разумеется, чувствует от себя запах — шлейф давно немытого тела, йода с бинтами, лекарств и чего-то едкого, что лично ему напоминает аромат подтухающего мяса. Тони может поспорить с лечащим врачом, но не с фактом: он пахнет как тяжело больной человек. Пока не как мертвый, но как серьёзно болеющий — вполне.       — Готово, — объявляет анестезиолог. Обматывает прозрачную пластиковую штучку с цветным портом на сгибе локтя пластырем. — Не самые лёгкие вены. Понятно, почему медсёстры отказались ставить.       Тони что-то вводят через только что установленный катетер — содержимое шприца прозрачное, выглядит безобидно. Он собирается узнать, что это было, но отвлекается на вошедшего хирурга — его он видит впервые. Мужчина выглядит физически крепким, его широкие плечи едва помещаются под одноразовым хирургическим халатом, огромные намытые ладони он держит перед собой на уровне груди. Настоящий мясник, если так задуматься, но глаза у него вроде как добрые — или Старку просто спокойнее так думать.       — Ну что, будем знакомы, Адам Вестбрук, — голос мужчины из-за медицинской маски звучит глухо. — Или проще, тот, кто будет сегодня изучать ваш «богатый внутренний мир».       Вестбрук бросает взгляд на напрягшегося Старка, и добавляет, хмыкнув:       — Не переживаем и не стрессуем перед операцией, молодой человек, сегодня у меня даже руки не трясутся.       — Только сегодня? — кривая нервная судорога дергает вверх уголок рта Тони. Кажется, что этот Адам в своей иронии неуловимо похож на него самого. И от этого почему-то становится спокойно. — Тогда я настоящий счастливчик.       Дверь операционной снова открывается, чтобы пропустить внутрь еще парочку вспомогательного персонала и… лечащего врача Тони. В хирургической шапке, маске и халате из спанбонда её непросто узнать, но он справляется — может, понимает по росту и комплекции, может, просто шестым чувством.       — И вы тоже тут будете?! — негодующе раздаётся его голос. Несколько медсестёр тут же поворачивают головы, но это не останавливает Старка от ёрничества. — Голеньким меня хотите увидеть?       — Да, Тони, сплю и вижу, всё думаю, когда же, — без огонька парирует она. Скупой на эмоции тон и быстрый взгляд по операционной говорят, что Кэролайн настроена по-серьёзному, и с этих «рабочих рельс» она просто так не сойдет.       Готовое начаться пререкание пресекают хирург с анестезиологом. Один подзывает О’Нил к себе, и они переговариваются о разрезах, швах и оперполе, второй же забирает на себя внимание Тони.       — Сейчас буду вводить вам релаксант, — объявляет мужчина. — Расслабляемся спокойно, с препаратом не боремся, если что-то странное ощущается — сразу говорим.       Шприц под пальцами анестезиолога впрыскивает что-то льдистое в вену. Старк даже передёргивает плечами, будто оказался на сквозняке, но согреться это не помогает. Только через несколько минут, когда стянутые мышцы стяновятся мягче, приходит тепло — а вместе с ним и какое-то тревожное ощущение за грудной клеткой. Что-то не так. Тони бросает в пот, прилив жара ко всему телу ощущается как нечто раскалённое, зажимающее его в тиски. Переносить жар физически тяжело — зрение мутнеет, сердце начинает колотиться с такой силой, что становится больно посередине груди. Старк невольно касается более-менее функциональной рукой этого места, чувствуя как в пальцы бьёт пульсация, и ужасается ещё больше.       Чего-то не хватает.       В его груди.       Чего?       Сердце тарабанит как сумасшедшее, долбит уже по всему телу, по вискам. Рука начинает дрожать. У него что-то забрали. Что-то очень важное. Постоянное. Его. И Тони не может вспомнить, что это было. Понимает лишь, что он теперь пустой без чего-то, что должно было быть в его груди.       — Эй, я же говорил, не бороться с препаратом! — раздаётся голос анестезиолога. Мужчина отводит руку Старка от груди, размещая на прежнем месте, в вытянутом положении. — Что-то не так? Ощущения какие?       Старк моргает, потому что свет огромной круглой лампы начинает резать ему глаза. Как объяснить? Ему страшно, что он не помнит. Он злится, что чего-то в нём не хватает. Органа? Они забрали какой-то орган? Лёгкое, может? Тони делает судорожный вдох, пытаясь прочувствовать, на месте ли содержимое его грудной клетки. Результат теста оказывается не очень понятным — вроде всё как всегда, но на панике кислорода не хватает.       — Сердце, — выдавливает он наконец. Делится меньшим из зол, — сердце колотится.       — Не пугай, а, — отмахиваясь, произносит анестезиолог. Но датчики ЭКГ к Старку всё же цепляет, — ритм стабильный, хоть и с тахикардией. Расслабиться нужно, а не паниковать.       Тони смотрит на бегущие кривые линии на анестезиологическом мониторе. Что бы они не значили, сам вид этих графиков немного его успокаивает, и довольно быстро недавняя вспышка паники начинает казаться ему самому какой-то надуманной. Чего может не хватать в его груди? У него нормальной кожи не хватает и здоровой башки, а вот с остальным — полный порядок. Он вдыхает ещё раз, уже спокойнее — и в самом деле, ничего странного при этом не ощущает. Обычное дыхание. Без органа он бы явно так не дышал.       Кто-то из медсестёр ставит рядом с ним поднос с инструментами. Тони головы не поворачивает, но понимает, что это инструменты по характерному звяканью о металлический поддон. Кто-то спрашивает, какую ампулу открывать — большую или маленькую. Щелчок — и гул наркозного аппарата заполняет пространство. В какофонии операционной Старк, уже менее нервный от действия релаксанта, переводит внимание от одного источника шума к другому.       — Ты можешь мне нормально объяснить, что ты хочешь? — мужской голос, вроде бы хирурга, раздается близко. Тони заставляет себя чуть сдвинуть голову, чтобы видеть его.       — Стандартная глубокая некротомия, — тихий голос О’Нил явно не предназначен для пациентов, — когда откроешь, посмотрим, насколько обширная. Потом стянуть кожные лоскуты по максимуму. И я хочу, чтобы ты поставил дренаж. Лучше трубку. Сможешь?       — Куда?       — А вот это вопрос, — долгое молчание. — В приоритете рука, так что стоит понять, насколько длинную трубку мы можем поставить туда. Или лучше несколько трубок покороче? Не знаю, оставляю это на тебе.       Старк видит, как Вестбрук хмурит лоб под своей шапкой. Ему тоже кажется, что Кэролайн предлагает какой-то абсурд?       — Не надо мне никаких трубок, — заявляет Тони. Язык заплетается, но он не из тех, кого это может остановить. — Кожу мне пересадите, как обещали, и всё. Перестану быть угольком и всё наладится у меня, честно!       — Было бы куда пересаживать, приятель, — мрачновато бурчит хирург. — Таких «угольков», как ты говоришь, давненько у нас не было. Рано тебе ещё чего-то пересаживать, некуда тут.       Кэролайн О’Нил встречает упрямо горящие (но с лёгкой дымкой седативного) глаза Тони. И там Старк замечает что-то непонятное, вроде какое-то глубинное знание, а вроде и просто раздражение.       — Почему пациент ещё не спит? — спрашивает она, поворачиваясь к анестезиологу.       — Потому что мне никто не предоставил достаточно обследований, — отзывается с резкой прямотой тот. — Можете сами поработать с человеком без внятного аллергоанамнеза на полных дозах, я мешать не буду, только посмотрю, как у вас всё пройдёт.       Пауза. Тихое фырканье с той же стороны, откуда только что шёл голос.       — Тише едешь — дальше будешь. Ждём. Ещё пять минут, и можете начинать.       И, когда через пять минут на Тони надевают маску со сладковато пахнущим газом, который плёнкой оседает на языке, он думает только о том, куда же докторша со своей врачебной свитой засунут ему трубки, и почему нельзя обойтись без этого. В смутном химическом засыпании ему приходит досадная идея: есть же наноботы… Старк не знает, что это за идея и откуда она взялась. Сознание гаснет быстрее, чем он успевает задаться этими вопросами всерьёз, но улавливает отзвук двух голосов:       — Может, руку вообще того?.. Плохо выглядит.       — Ага, а тебе лишь бы отрезать.       Он дёргается, услышав это, скорее инстинктивно, чем осознавая смысл, стоящий за словами. Яркое пространство операционной вытесняется мазутом чёрных пятен под веками — под действием медицинской химии приходится отпустить контроль. И в наркозном забытьи Тони чувствует, как чьи-то руки держат его. Где-то возле бёдер, может, чуть выше. Он даже не понимает, где он стоит, вокруг нет ничего, но опускает голову и видит маленькую девочку.       — Папа, — шевелит губами она, не переставая обнимать его так, как позволяет ей рост. — Я скучаю.       Старк отшатывается, вырываясь из плена детских рук, почти спотыкается, хотя вроде бы не обо что — его и эту девчонку окружает лишь чёрное густое марево, никаких предметов или ориентиров, никакого пола или потолка.       — Нет. Я не твой «папа».       Он, конечно, не помнит наверняка, но точно не ощущает себя отцом. Да и вообще, дети не столь умны, чтобы безошибочно определять своих папаш — так Тони кажется. На всякий случай он делает ещё шаг назад, чтобы его, не дай боже, не обняли снова, и пытается рассмотреть круглое детское лицо, узнать в нём кого-то. Но широко посаженные карие глаза, нос-картошка и тёмные волосы ничего не пробуждают в памяти.       — Когда ты вернёшься? — жалобно тянет девочка. — Я о тебе постоянно думаю. Смотри, что нарисовала.       Крошечная рука протягивает ему бумагу, исчерченную карандашными линиями. Старк медлит, но всё же берёт рисунок в руки. На нём — зелёная трава, небо, неровно заштрихованное солнце в углу листа. «Стандартный» детский набор. В центре изображены двое: маленький силуэт в платье (видимо, сама девочка) и рядом, держащий её за руку, силуэт побольше. На большом силуэте — какая-то странная красно-желтая маска, поверх которой нарисован смайлик в виде рожицы «: [»; на груди — не очень ровный голубой треугольник, вершиной направленный вниз.       То, чего не хватало в его груди.       Старк касается себя ещё раз. Хочет нащупать этот треугольник, понять, что он всё ещё целый, что всё важное на месте; хочет успокоиться и ощутить правильность своего положения. Но чувствует только толчки сердца — нервные, запинающиеся, дёрганые, такие же, как и он сам.       — Что это на мне? Что ты нарисовала? — он пытается схватить девочку за руку, вытрясти свои ответы, но пальцы проходятся по воздуху, не встретив сопротивления. Тони озирается, понимая, что остался в этом непонятном пространстве один. Он смотрит на рисунок в своих пальцах — бумага медленно тлеет, словно о неё затушили сигарету; таким же образом тлеет сам Старк. От рисунка вверх по ладони ползёт обугленная ожоговая корка, так хорошо знакомая ему: она сковывает руку, словно в металлический панцирь. Тони выпускает бумагу, встряхивая ладонь, от движения дёргается на чем-то мягком. И открывает глаза.       В темноте удаётся различить силуэт стойки для капельниц, металлическую ручку койки и уже привычную стену напротив — стена реанимации больницы Святого Луки-Рузвельта, успевшая осточертеть Старку за эти дни взаперти. Он моргает, пока глаза не привыкнут ко мраку, и делает вывод, что уже поздняя ночь — днём и вечером свет всегда включают, если не в палатах, так в общем коридоре.       События до наркоза вспоминаются быстро, яростными вспышками.       Операция. Его оперировали. Ему хотели руку…       Тони резко садится, чувствуя удар крови о виски, в какой-то истеричной панике пытается развязать бинты. Под повязкой в пальцы ему лезут пластиковые трубки дренажа, торчащие откуда-то из-под швов, но рука, благо, на месте. Даже грубой ожоговой корки стало чуть меньше — видимо, О’Нил с хирургом решили что-то срезать.       Он падает обратно на подушку, облегченно выдыхая. Потом, уже лёжа, тратит минут пятнадцать, чтобы завернуть руку обратно в бинты — не идиот, понимает, что свежая операционная рана должна быть под повязкой. Мысли о девочке и её рисунке растворяются в необходимости физического усилия, но они не уходят насовсем. Может ли он быть отцом?.. И что за странный треугольник в его груди, без которого ему так паршиво на душе?       В коридоре, скрипя колёсами, прокатывается каталка — кого-то тоже привезли в ожоговую реанимацию. Тони отрывает голову от подушки, насторожено прислушиваясь, но не различает ничего, кроме торопливых шагов медиков. Шум затихает где-то в отдалении.       Какой-то холодненький раствор капается ему в вену, и Старк впервые доволен эффектом: кажется, только сейчас за всё время в этой больнице у него не болит голова. На радостях от данного факта даже начинает казаться, что не так уж всё плохо, и его реально поставить на ноги. Может, даже докторша действительно что-то смыслит в лечении ожогов… Но эту мысль Тони отгоняет, мысленно фыркая. Нет, успешная операция и посленаркозная расслабленность не сделают его мягче к ней. Не будет такого.       Кто-то снова катит каталку в коридоре. Быстрый темп шагов, хлопанье дверьми, громкие разговоры. Звуки повторяются слишком часто, чтобы не обратить внимание — Старк уже знает, что обычно в ожоговом отделении по ночам тихо, разве что иногда возят редких поступивших или… вывозят в морг тех, кому помощь уже не требуется. Здесь же коридорная беготня почти не прекращается.       Он отключает капельницу и встаёт. Замирает в вертикальном положении, проверяя, не потянет ли тело грохнуться, как уже было однажды; но нет, ноги держат его в меру крепко. Тони выглядывает в коридор. Точнее, провожает взглядом двух медбратьев и чьё-то тело на каталке — живое или нет, не ясно.       Странное предчувствие схватывает дыхание, неоформленное, но отзывающееся тревогой во всех мышцах сразу. Что-то случилось. В больнице? В городе? В этот момент Старк заново узнаёт о себе, что он чертовски любопытный, его прямо манят ответы, хотя, в сущности, они ему нафиг не нужны. Стоило бы сфокусироваться на себе, но он бредёт по коридору, озираясь. Реанимационный блок ему в целом знаком: выкрашенные в бледный голубой цвет голые стены, несколько тележек с дезинфектантом по углам, длинный коридор с проходами в узкие отсеки-палаты, сестринский пост в конце, — но в полумраке всё приобретает иные, более зловещие очертания. Стойка медсестер пустует в этот час, что добавляет новые основания для беспокойства. Может, на больницу напали?       Тони встряхивает головой, осознавая абсурдность и нелогичность этой мысли. Кто напал, с чего бы? С чего бы ему вообще, как последнему пессимисту, предполагать что-то такое? Ноги сами идут дальше, за двери реанимационного блока. Здесь Тони бывать не доводилось, по крайней мере, на своих двоих, а не на каталке, когда всё, что ты видишь — это натяжной потолок и пролетающие перед глазами потолочные лампы, — поэтому изучает пространство Старк с интересом.       Ожоговое отделение не такое уж большое, как казалось в начале — всего лишь ещё один коридор, уходящий влево. Палаты сменяются процедурными кабинетами, потом две ординаторские, кладовая, металлические коробки лифтов, лестница, общий холл с ещё одним сестринским постом, уже более широким. За ним молодая девчонка, читающая конспекты, и, видимо, утром собирающаяся на зачёт.       — Вам помочь? — спрашивает она, когда замечает застывшего Тони.       — Нет, всё в порядке, — быстро спешит объясниться он. — Просто не спится.       Он ускоряется, лишь бы пройти куда-то, где на него не будут обращать внимания — а то очень быстро вернут в реанимацию, и плакали все попытки выяснить, что происходит. Синие вспышки из окна привлекают его взгляд, и Старк льнёт к стеклу (тут даже есть окна, правда, намертво закрытые), пытаясь рассмотреть внутренний двор больницы. Там много пышных деревьев, закрывающий обзор, но несколько скорых с проблесковыми огнями различить удаётся.       Суеты слишком много. Тони и сам какой-то суетной, только спустя минут десять хождения по больнице замечает, что может нормально переставлять ноги и держать равновесие, и на это не уходит слишком много сил. Мимо него снова пробегают — на этот раз, врачи. Тот моложавый выскочка и ещё какой-то мужик, которого Старк не знает; ни один не обращает на него внимания. Интересно, а О’Нил тоже где-то здесь?       Докторшу он случайно находит через пару минут на скамейке возле белых дверей с надписью «Операционные». Она сидит, как окаменевшая, вытянув ноги в проход, и смотрит перед собой на какой-то просветительский плакат о важности осторожного обращения с огнём, но глаза почти не бегают по строчкам. Одноразового хирургического халата на ней нет, как и вообще халата — только медицинский костюм вишнёвого цвета с бейджем, прицепленном на грудном кармане.       — Завал тут сегодня какой-то, да? — констатирует очевидное Тони, делая шаг к ней. — Бегают все.       Кэролайн поворачивает к нему голову, окидывает недовольным взглядом с головы до ног. В голубых глазах вспыхивает желание отчитать его за выход из реанимационной секции, это сразу заметно, но Старк как дурачок не подаёт вида, что что-то понял.       — А вы чего расселись? — нападение, может, и не лучшая идея в его условиях, но разыгрывает эту карту Тони привычно, с каким-то внутренним удовлетворением.       — Вам нельзя было вставать, — вздыхает О’Нил без упрёка. Трёт лоб ладонью, и в этом сквозит что-то настолько усталое, что становится совестно. Но только на короткое мгновение. От этой женщины он слышит только приказы, и они всегда одинаковы — не вставать, не двигаться, не мешать. И это ересь. Потому что, если бы он не встал, разве понял бы, что чувствует себя отлично?       Тони выпрямляется с гордостью: даже безвольно висящая рука с кучей дренажей под повязкой не отменяет того, каким колесом выпячивается его грудь, а плечи отводятся назад почти до соприкосновения лопаток друг с другом.       — Мне стало лучше. Я прекрасно себя чувствую.       Кэролайн усмехается, наконец забирая ноги из прохода.       — Знаете, почему? — быстрый взгляд на него, словно она действительно ждёт заинтересованности. — Потому что вы на наркотиках.       Тони сверлит её взглядом, чувствуя, как невольно напрягается челюсть. Ну конечно, этой гарпии нужно забрать у него и приятную радость от лёгкости в теле, и надежду на быстрое выздоровление! Его просто накачали чем-то сильнодействующим, и это не больше, чем очередная демонстрация её врачебной власти.       — То есть, я типа под кайфом сейчас? — уточняет Старк, хотя ему и так всё ясно.       — Типа того, — в тон ему соглашается О’Нил.       Стерва.       Тони не хочет тратить энергию, которую его тело получило взаймы, и немного неуклюже опускается на ту же скамейку, где сидит Кэролайн. Но на расстоянии. Между ними остается два сидения — безопасная, комфортная дистанция, подчёркивающая, что взаимопонимания между ними нет и не планируется.       — Так, а… что случилось? В больнице? Что за суета у всех, будто у вашего начальства сгорела задница?       — Большой пожар в городе, много пострадавших.       Кажется, эти слова только усугубляют его любопытство, делают его совсем уж прицельным, профессиональным. Старк даже на секунду задумывается, не был ли он пожарным? И ожоги бы на теле это объяснило: рабочая травма, несчастный случай, идиотское стечение обстоятельств по его или чьей-то халатности; вот только мысль о бушующем пламени — его Тони представляет в деталях, пытаясь найти в воображении об огне свою потерянную память — ничего не пробуждает. Он видел огонь, да, но не ежедневно, это не было его рутиной, профессией.       — Что за пожар? — всё же спрашивает он. Косится на О’Нил, пытаясь разглядеть на её лице ответ на нелогичный, но всё же возникающий вопрос, связано ли это с ним. Женщина лишь пожимает плечами. Выражение её лица не меняется, никак не выдаёт сокрытия правды.       — Что-то с проводкой на верхнем этаже торгового центра. Концертный зал загорелся, эвакуационные выходы были то ли заблокированы, то ли закрыты.       Из дверей с надписью «операционные» двое уставших медиков выкатывают пошарпанную каталку. Человека на ней Старк разглядеть не может — тело с головой накрыто белой простынёй, накрахмаленной, выбеленной, без пятен. Тоже самое могло бы ждать и его, если бы лечение хоть на каком-то этапе пошло не по плану, и холодок прокатывается у него по спине. Кэролайн тоже провожает каталку взглядом, пока она не исчезает из поля их зрения.       — О, — издаёт многозначительно Тони. Сглатывает, возвращаясь к уже привычному (чуть насмешливому, чуть циничному) тону. — Поэтому тут сидите. Понял. Чувство вины? Или нет, дайте я сам угадаю! Родственники уже проехались по вам катком претензий?       О’Нил на его догадку кривит губы и неопределённо пожимает плечами:       — Родственники никогда не говорят ничего нового в таких ситуациях: ты плохой, они тебя засудят, и гореть тебе в аду вечно, — хотя она совершенно спокойна внешне, Старк чувствует, что под этим мечется живое осознание недавней смерти на столе. — Я привыкла. Мы все привыкли.       — Значит, вы все маньяки, — заключает Тони. Не то, чтобы совсем едко, но не открещиваясь от мрачной тяжести своих слов, — Люди умирают, а вы привыкли? Это, доктор, нездоровая фигня. Как пить дать, нездоровая. Ко мне психиатра присылали, а сами-то давно проверялись?       — Давненько, — кивает Кэролайн. Старк видит, что докторша поникшая из-за тела, что недавно вывезли из служебного помещения операционной, но понимает, что она насильно заставляет себя переключаться на разговор с ним. — Только у врачей это принято называть не «нездоровой фигнёй», а «профессиональной деформацией».       Пауза.       — Обиделись за психиатра?       Обиделся? Тони фыркает. Выбор слов звучит так, будто ему три года, а вместо любимой машинки ему принесли букварь, и он разнылся из-за этого. Да он оскорблён до глубины души и зол, как буйвол! Был. Пару дней назад.       — Немного. Интересно даже, с чего вы решили, что я похож на шизоида.       О’Нил снова устремляет свой взгляд к плакату напротив — не хочет смотреть ему в глаза? — и Старк следует её примеру. Не вчитывается в скучные наставления, а разглядывает картинки: перечёркнутое красным открытое пламя, дымящиеся сигареты, включённые электроприборы. Даже без текста, всё ещё скукота.       — Вы лишились памяти, и нужно было понять, насколько цельной является ваша… текущая личность, — со странной заминкой поясняет Кэролайн. — Психиатр мог сделать это лучше прочих. И консультация у такого специалиста — часть моей врачебной ответственности за вас.       Понятие ответственности до тошноты Тони знакомо. Ощущение прошивает всё его существо белыми нитками — слишком выразительными и явными на фоне прочей неразберихи его жизни. Он опускает голову, смотря на свои руки. На одну — обожжённую, спрятанную под бинтами — и слабую, но жизнеспособную вторую. В этих руках раньше было что-то важное, Тони знает. Не пытается вспомнить прямо сейчас, лишь рассматривает их, как нечто, когда-то пытавшееся удержать ответственность за всё на свете.       — Когда меня привезли на скорой, — переводит тему Старк. Боковым зрением держит в слабом фокусе её бордовый хирургический костюм, используя его как точку отсчёта реальности. — Это вы меня принимали?       — Я, — в Кэролайн мгновенно вспыхивает странная подозрительность. — А что?       Ощущения и события немного утрясаются в голове. Значит, ощущение движения, которое он помнил, это каталка скорой помощи. Грохот — наверное, хлопали больничные двери. Тогда красное пятно перед его глазами…       — Я принял вас за говорящее пятно, — вслух заключает Тони. Прокручивает в голове остатки памяти о том дне, находя и ещё кое-что, практически сбивающее с толку: — Тогда показалось, что вы очень хорошее и безопасное пятно.       Он морщится, осознав, как это звучит. Слишком сентиментально и лично, слишком глупо, не для их с докторшей привычной формы общения.       — Не обольщайтесь, — торопится добавить Старк, — я был не в себе.       О’Нил поворачивает голову в его сторону: её убранные в хвост волосы от движения сползают с её плеча, повиснув за спиной, а изо рта вылетает какой-то неоднозначный звук, похожий на смешок.       — Ну спасибо. От говорящего пятна, — произносит она. Потом, что-то вспомнив, добавляет: — Вы мне так в руку тогда вцепились, что я думала кровоподтёки останутся. Видимо, безопасной вам я показалась очень сильно.       Обмен колкостями в таком формате почему-то ощущается теплее, чем всё, что было у Старка в общении с лечащим врачом ранее. Левой рукой он трёт заднюю поверхность шеи, чувствуя, что ожоговый струп шершавой коркой лежит на коже даже там. Морщится.       — У меня, похоже, дочка есть, — неожиданное признание удивляет самого Тони. — Или нет. Глюкам под вашим наркозом можно верить?       Кэролайн поворачивается к нему всем корпусом: она всё ещё сидит рядом на больничной скамье, но теперь колени её развернуты к нему; расстояние в два сидения между ними уменьшается до полутора сидений. Голубые глаза женщины, ещё недавно бывшие тёмными из-за собственных мыслей, светлеют и с требовательным вниманием скользят по лицу Старка.       — Что вы вспомнили?       — Да так, ничего, — отмахивается он. Почему-то решает не продолжать эту тему, слишком уж оживлённо О’Нил на неё реагирует. — Просто пытаюсь понять: если вдруг меня кто-то ищет, из родственников там, они смогут меня найти? Если у меня правда есть ребёнок, наверное, и жена есть. Бюрократически они смогут выйти на меня в этой больнице? Если я вдруг постоянно живу в другом штате, а тут оказался как-то… случайно.       Поток слов льётся из него без осмысления. Просто тревога, находящая выход в преодолении тишины, или честное желание получить хоть грамм утешения в беспросветной неразберихе последних дней.       Кэролайн смотрит на него со сложной эмоцией, в которой, кажется впервые, угадывается жалость. Потом поджимает губы, отводит взгляд, и тихим многозначительным эхом повторяет его слова:       — Случайно… Ну конечно, — она встает со скамейки, глядя на него сверху вниз. — Если вас кто-то ищет, Тони, то обязательно найдет. Но не принимайте на однозначную веру то, что вам снилось под наркозом. Это часто просто обман мозга. Как и обычные сны, только не ваши, а химические.       — А… — начинает он, собираясь спросить про странный треугольник на груди, которого так не хватает, но Кэролайн его перебивает:       — А сейчас возвращайтесь в реанимацию, пожалуйста.       Она проходит мимо, не в сторону операционной, а по направлению к холлу и ординаторским. Разговор снова завершается по её воле, что Тони не нравится — не хочет он отдавать этот приоритет так легко. Поэтому окликает:       — Док, — такие интонация и обращение ложатся на их временное перемирие удивительно ровно, правильно. О’Нил оборачивается с другого конца пустого коридора. — А в палату-то меня когда переведут?       — Если вы поимеете совесть и полежите хотя бы двенадцать часов после операции в реанимации, то завтра может и переведём, — говорит она. Опускает подбородок вниз, кивая на прощание: — Доброй ночи.       Тони уже много раз кормили «завтраками» о выписке из реанимации, но этим словам всё ещё хочется верить. Может, завтра в его жизни действительно что-то поменяется.