I.VI Информированное согласие
24 марта 2026 г., 19:08
На улице Тони праздник — правда, не совсем уж торжественный и соответствующий случаю, но всё же. В середине следующего дня с него снимают крест помирающего в реанимации, и переводят в самую обычную палату ожогового отделения. Это значит две вещи: первая — его больше не могут насильно заставлять лежать и не отсвечивать; вторая — он идёт на поправку.
Кэролайн сдержала своё слово, правда не без ложки дёгтя в этой почти прекрасной бочке мёда. Старк уже усвоил, что эта больница из предметов роскоши может предложить ему, разве что, губозакаточную машинку, но пределы такого отношения каждый раз его шокируют. Его новая палата… ничего. Двухместная, с отдельным выходом в туалет, есть пластиковое окно, возле которого койка Тони и находится. Не платная роскошная палата с телевизором, кондеем и вайфаем, но сойдёт и это. Только вот та самая ложка дёгтя стоит поперёк горла.
У Старка есть сосед. Не какой-то мужик, молоденькая девушка или прыщавый подросток, а… дед. Наглухо старый дед, у которого уже что-то не так с головой, и он только лежит, глядя в потолок, иногда машет руками, будто отгоняет нечто невидимое, и испражняется в памперс. Реже он бормочет разное невнятное себе под нос, но испугано замолкает, если попробовать ему ответить.
В палате любезно оставили ширму, и Тони с брезгливым усердием пытается расставить её так, чтобы полностью отгородить себя от вида и запаха старика. Ему не до тошноты противно, скорее возмутительно: вместо покоя и тишины больница предоставляет ему настолько паршивое соседство, в котором придётся как-то жить и лечиться. Недовольством он спешит поделиться с лечащим врачом, когда та заходит вечером — видимо, перед окончанием смены, — узнать как у него дела.
— Я хочу в другую палату, — сразу же обозначает Старк. Кивает в сторону ширмы, указывая на того, кто находится за ней: — Вот это уже чересчур. Нормальных мест не было?
Кэролайн снова позволяет себе вольность: как и в один из первых их диалогов, она присаживается на край его постели. До Тони долетает запах её духов, цветочно-цитрусовых, но свежих, как сочетание налитых соком апельсинов, тугих пионов и холодной дымки тающего льда.
— Чем вам не угодил мистер Эллиот? — спрашивает О’Нил. — Он хороший и тихий сосед.
— О, дайте подумать, — ядовито тянет Старк, но отсекает перечисление своих недовольств почти сразу: — Вы закончили медицинский — во всяком случае я надеюсь, что закончили, — значит, не такая дура, которой пытаетесь себя выставить. Я правда должен пояснять, что не так?
— У мистера Эллиота болезни Альцгеймера и Паркинсона, и он недавно пролил на себя кипяток. Он получает лечение на общих основаниях. Да, болезнь не позволяет ему быть приятным собеседником и ухаживать за собой, но если мы доживём до его лет, уверяю, все мы «там» будем, — звучит так, будто Кэролайн оставляет за Тони право почувствовать себя мерзавцем. Но он не особенно цепляется на крючок этой манипуляции, и она сдается: — Других свободных палат всё равно нет. К тому же, когда вашего соседа приходит проведать супруга, эта палата становится настоящим вип-курортом с лучшим питанием.
У неё наиотвратительнейшие представления о вип-курорте. Наверное, именно такие, какие могут быть у врача, работающего не в частной клинике, а в муниципальной больнице.
Супруга мистера Эллиота — такая же пожилая, как и он сам, но сохранившая рассудок женщина — приходит в часы посещений с кучей домашней еды, с пирожками, тушёными перцами, котлетами и вафлями. Она шуршит пакетами и гремит лотками с посудой, рассказывает своему мужу о том, что творится дома: Старк не вслушивается, там про соседей и коммунальные счета; но всё равно замечает, что мужчина эту милую бабушку не узнаёт. Мистер Эллиот кивает супруге, но глаза у него такие же испуганные, как когда с ним говорит незнакомый персонал.
Тони немного не по себе от этой сцены, он спешит оставить мужа и жену наедине. По пути к выходу ему в руки всовывают в руки пакет с домашними пирожками с капустой и мясом, и с чем-то ещё — он толком не слушает, только кивает и сухо благодарит, лишь бы побыстрее выйти.
На душе паршиво. Если так задуматься, они с этим дементным дедом не так отличаются: оба не знают ничего о себе, и будто бы доживают в этой чёртовой больнице свои последние дни. Однако… Ладно, Тони пытается об этом не думать. И о соседе по палате тоже старается не думать, ведь сколько бы он не пытался вспомнить свою жизнь, с результатом пока туго, и именно поэтому сцена с супругами Эллиот так задевает. А если бы к Старку пришла какая-нибудь женщина и назвалась его женой, он бы не узнал её? Не вспомнил, даже глядя в наверное любимые глаза? Не понял, как много их связывает? Да, наверное так и было бы. Плюсом он бы решил, что она — мошенница, желающая получить его состояние.
Хм. Состояние.
Тони останавливается в коридоре, думая о том, какое «состояние» у него может быть. На данный момент, разве что, элитный набор таблеток и разных ампул, на которых он теперь существует. А раньше? Кэролайн О’Нил сказала, что снам под наркозом доверять не стоит, но Старка преследует ощущение, будто он знает, что значит быть отцом. Раньше ему казалось, что нет, но чем больше он проводит на своих двоих, тем сильнее смутное нервное ощущение оформляется в чёткие контуры. Ребёнок у него, наверное, правда есть. А может, и не один?..
Тони раздражённо выдыхает. Он уже устал от этих мыслей, они вертятся в его башке днями напролёт, разрозненные, как картинки в калейдоскопе, что никак не получается собрать в единый узор движением окуляра.
В конце коридора у стойки медсестёр щебечут две девушки: одна полненькая блондинка в пыльно-розовом медицинском костюме, вторая — обворожительная красотка в летнем сарафане и босоножках. Маргарет. Кудряшка Сью. Старк, всё ещё с пакетом пирожков в руках, направляется к ним.
— Привет, девчонки. Как смена? — слова сходят с его губ легко, с вальяжной, игривой интонацией. И Тони с удивлением отмечает, что такой тон для него вполне привычен.
— Всё хорошо, — блондинка поглядывает на него с интересом. Она новенькая здесь или что-то в этом духе. — А вы?..
— Это Тони, — представляет его Кудряшка. В отличие от своей подруги, она бросает на него лишь короткий взгляд, но глаза надолго не задерживает. — Как вы себя чувствуете?
— Лучше, — признаётся Старк. — Ваша мегера и доктор Франкенштейн что-то во мне чистили и перешивали, с тех пор стало получше.
Обе медсестрички тихо прыскают. Кажется, О’Нил и хирурга тут недолюбливают многие — иначе как объяснить, почему никто не уточняет, о какой мегере и каком Франкенштейне он говорит.
— Рада слышать! — улыбается Маргарет Шоу. Складывает в пальцах тонкий листок из блока для записей. — А когда вас обещают выписать?
Тони не знает, когда его будут выписывать, и, кстати, не знает, что делать после этого. Так далеко во тьму экзистенциальных проблем его собственные мысли ещё не заходили, а потому он лишь отмахивается, переводя тему на более приятную.
— А вы чего перестали ко мне заходить? Больному мужчине очень скучно без интеллектуального общества красивой молодой девушки.
Кудряшка смущается, отводит глаза. Снова. Это кажется Старку очень подозрительным, ведь раньше он никогда не замечал, чтобы она так делала настолько очевидно и часто.
— Да я просто… взяла поменьше смен в конце месяце? И немножко не успевается… — тоненький голосок девушки звучит неуверенно, вопросительно. Юбка летнего сарафана в мелкий цветочек чуть покачивается на её бедрах от движения, когда Маргарет поворачивается к стойке, делая вид, что что-то забыла на ней.
— Вы тот самый пациент с амнезией? — встревает в разговор блондинка. — Маргарет про вас рассказывала. И как, вспоминается что-нибудь?
Касание неприятной темы заставляет Тони насторожиться и подобраться, будто он готовится физически защищать себя. Но по итогу силой воли вынуждает губы растянуться в обаятельной, лучистой улыбке:
— О, дамы, вспомнил только как тяжело без приятной женской компании. Благо в вашем присутствии можно забыть и об этом.
Девушки хихикают. Приятно обнаружить, что даже в таком состоянии и виде, в бинтах, Тони может вызывать у женского пола подобные эмоции. Он хочет проверить, как далеко простирается грань для обожженной версии него, а потому облокачивается о стойку медсестёр, ловко перебрасывая через неё пакет с пирожками.
— Это вам. Наверное, утомительно здесь постоянно дежурить без вкусной еды, — после уже прицельно обращается к Маргарет: — Слушайте, не хочу выглядеть как похотливый извращенец или что-то в этом духе, но, может, оставите мне свой номер?
Ровно нарисованные брови Кудряшки взлетают вверх, и потом опускаются, стремясь к переносице. Она хмурится, будто не верит, что это предложение поступило ей, и что оно поступило от него. Девушка выглядит искренне растерявшейся, из-за чего Тони испытывает дурацкое желание оправдать свою просьбу:
— Я всего лишь подумал: если меня выпишут в ближайшее время, пока ожог ещё ну, не зажил, точно же потребуются перевязки и другие процедуры, а вы медсестра. И вы могли бы помочь с этим в частном порядке, — он слишком часто запинается, подбирая слова, чувствует себя неуверенно. Дурак, зачем вообще полез, на кой чёрт сдался ему этот номер. А даже если и сдался — ради того, чтобы потешить своё эго — то нахрена он оправдывается?
Разочарованные мысли о самом себе прерывает согласие Маргарет.
— Ладно. Я оставлю вам свой номер.
Она записывает заветные десять цифр на клочке бумаги. Протягивает ему:
— Звоните если что, Тони. Помогу, чем смогу.
Старк обращает внимание на лёгкий нюдовый маникюр на её пальцах, когда берёт листок. Реальность в мгновение ощущается настолько странным, фантастическим местом, что на долю секунды Тони не знает, что ответить: он списал себя в практически инвалиды, но женщины всё ещё готовы оставлять ему свои номера. Старк дарит девушкам улыбку-усмешку — до чего же он хорош в таком случае.
— Названивать по ночам не буду, обещаю, — заверяет он. — Спасибо, Маргарет. Не буду вас больше отвлекать.
И, развернувшись, он бодро шагает в сторону своей палаты, получив всё, что хотел, и даже больше. Паршивое чувство на душе уходит, сменившись более молодым и лёгким. Может, он и не помнит прошлого, но он всё ещё знает, как получить желаемое.
Смятый листок с номером он суёт под подушку, и с чистой совестью объявляет миссис Эллиот, что её пирожки были очень вкусными и очень подняли ему настроение. Женщина только кивает и улыбается ему в ответ светлыми глазами — кажется, она догадывается, что дело не совсем в её пирожках.
***
Ночью Тони, как и полагается любому (тем более, нездоровому) человеку, спит, видя десятый сон — что-то о медсёстрах в коротких белых халатиках, на чьих ушах, шеях и пальцах украшения с большими цветными камнями, которые интуитивно кажутся знакомыми. Там, в своём сне, он самозабвенно флиртует, и тянет руку к пряди женских волос, но будто лишь потому, что хочет рассмотреть голубоватый камень в серьгах. Не рассматривает по итогу — просыпается от яростного бормотания своего соседа. — Фу! Прочь! Прочь сказал! Уходи! Вон пошёл! — старческий скрипучий голос звучит в темноте, захлёбываясь надрывом. — Пшёл! Старк проводит тяжёлой ладонью по лицу, смазывая остатки сна, мысленно отправляя в адрес докторши пару непечатных комментариев. «Тихий сосед» — сказала она. Как же. Может, в реанимации было и не так плохо. А может, это только сейчас кажется. Тони устало прикрывает глаза, ожидая, пока дед успокоится, но тот продолжает мычать и кого-то прогонять — его не в первый раз за сегодня накрывает такой приступ. Только… тихий новый шорох в палате звучит зловеще. У Старка волосы на затылке встают дыбом, он весь напрягается, вслушиваясь. Показалось? Или это дед шуршит? Звук повторяется, ближе. Мягкий, движущийся, похожий на скольжение гладкого колеса или пружинистую поступь в ботинках с хорошей подошвой. Шаги. Да, это определённо они. Он не успевает встать с постели, лишь сесть на ней, когда глаз в полнейшей темноте ловит движение. Никакого светлого пятна — это не врач, и белого халата на нём нет, — только тёмный силуэт, укутанный в балахон. Во всяком случае, так кажется во мраке. — Здрасьте, — выпаливает Старк. — А я гостей в неприёмные часы не жду… Лезвие, слабо блеснувшее в темноте, вместе с фигурой оказывается в том месте, где Тони сидел ещё секунду назад — неизвестно, какой инстинкт или какое знание заставляют его податься вбок и скатиться с кровати, но это спасает ему жизнь. Он больно, до искр перед глазами, ударяется своей обожжённой половиной тела о пол. Вслепую выпрямляет ногу, пытаясь ею заехать по неизвестному; попадает, хоть и не может понять, куда именно. Несколько драгоценных секунд, что удаётся выиграть этой атакой, тратит на то, чтобы вскарабкаться по стойке для капельниц и оказаться на ногах. — Я, конечно, слышал, что за места в этом отделении люди дерутся, но не настолько же! — кривляется Тони. Стойку для капельниц сжимает в пальцах и, когда силуэт снова бросается к нему, использует её как копьё. Не очень сильный, но прицельный тычок в плечо заставляет нападающего выронить нож — от звона лезвия о пол старик на соседней койке причитает ещё громче. Если в этой ситуации и есть что-то хорошее, так это то, что тело Тони само знает, что делать: оно говорит, что разбираться нужно потом, сейчас важнее победить. Единственная рука перехватывает трубку стойки для капельниц и замахивается второй раз — уже не столь успешно. Враг восстанавливает равновесие и ловит удар не корпусом, а ладонью. Сильный рывок на себя — и Старк выпускает своё единственное оружие из рук. Это несколько пошатывает его уверенность. — Слушай, я вообще-то наполовину однорукий, и должен предупредить, что если колотить инвалидов, то в рай не попасть, — Тони делает пару шагов назад по больничному полу, этим лишь предоставляя противнику пространство для манёвра. Когда неизвестный бросается на него снова, Старк уворачивается. В висок ударяет боль от необходимости совершать настолько резкие движения, что заставляет потерять концентрацию. Чужая рука в кожаной перчатке хватает его за обожжённое плечо и дёргает. К своему ужасу, Тони не чувствует ничего. Только что тело по инерции летит туда, куда его дёрнули, но никакой боли не приходит. Будто это не его рука, а кусок пластикового Кена, прилепленный к нему после того, как ребёнок поиграл с зажигалкой и спалил часть пластика. В следующую секунду Старку прилетает по зубам его же стойкой для капельницы. И вот боль в челюсти он уже чувствует прекрасно. Темнота палаты чернеет перед глазами ещё больше, делает оборот, вместе с ней подпрыгивает до горла желудок. Через пару секунд Тони обнаруживает себя лежащим на полу. Довольно дерьмовая позиция, с какой стороны ни глянь. — Бьют! Драка! — почти ревёт на своей кровати дед. Кажется, они уронили на него ту ширму, которой Тони пытался отгородиться ранее. Старк не особо находит в себе сил, но упрямство и ощущение близкой смерти подгоняют больное тело: он поворачивается на полу, толкаясь локтем и коленом, чтобы доползти до ножа. Но неизвестный хватает его за щиколотку и провозит мордой по кафелю, назад, к себе. Разворачивает на спину рывком. Сильный, сука. Тони пинает его пяткой другой ноги в колено, пытаясь вырваться из захвата, но второй раз манёвр не выходит — чужое тело подминает его под себя, а пальцы в кожаных перчатках смыкаются на горле. — Твою же бабушку, — ладонь Старка упирается в челюсть мужчины. Под пальцами — ткань. В балаклаве, зараза, и в капюшоне. Шею сжимают сильнее, вытягивая из глотки болезненный сухой хрип. Палата перед глазами мутнеет. — А это кто? Твой подельничек? Конечно, там никого нет. Но нападающий всё же бросает взгляд через своё плечо. Тони пользуется этим — сил мало, но помирать не хочется — и снова подхватывает с пола штатив для капельницы, целясь в хребет неприятеля, чтобы сбить его с себя. Увы, меньше чем через четверть минуты, этот штатив уже продавливает Старку трахею. Крепкие руки в перчатках держатся за металлическую трубку по обе стороны от его головы, давя вниз. С одной рукой такой атаке не противостоять — нужен упор, нужна сила, нужна прыть, для которой Тони то ли уже староват, то ли просто не в форме по понятным физическим причинам. Яркий свет заливает глаза — будто светошумовую гранату взорвали, только беззвучно. Веки слипаются, из-под них проступают слёзы. Старк дёргает подбородком инстинктивно, чтобы отвернуться. И с удивлением обнаруживает, что это сделать подозрительно легко — для человека-то, которого оседлали сверху и которого душат. Когда он сквозь слёзы промаргивается и открывает глаза, то видит потолок палаты как при свете дня. Кто-то включил свет. Старк резко садится, упираясь спиной в каркас собственной больничной койки; снова стреляет в висок, и пальцы — унизительно дрожащие — тянутся к голове, пытаясь нажимом прогнать эту боль. Окружающий мир перед глазами туманно-цветной, размытый, предметы окружены аурой, как от мигрени. В этом приступе Тони мерещится привидение у окна — белое, летучее, как в старых мультиках на ТВ. Он каменеет, моргая ещё интенсивнее. Размытые контуры неохотно обретают чёткость. Не привидение. Белый халат, расстёгнутый, раздуваемый порывом ветра из открытого окна. И чуть ниже — ноги в вишнёвых медицинских джоггерах и белых кроксах. — Запомните этот день, потому что я больше никогда не буду настолько рад вас видеть, — хрипло выдыхает Старк, сползая чуть ниже по основанию кровати. На плечи наваливается противное, но одновременно тёплое облегчение. Он откидывает затылок назад, на матрас, позволяя себе перевести дух. — Как вы? — спрашивает О’Нил. Не отходит от окна, продолжая вглядываться в черноту майской ночи. — Мы черт возьми на третьем этаже, как можно просто спрыгнуть вниз и убежать… Бросив искать нападающего во мраке, она наконец подходит к Тони. Он видит это боковым зрением и чувствует по шевелению воздуха, по приближению терпкого запаха духов. — Я? Прекрасно. Всего-то непонятный урод в вашей чокнутой больнице пытался меня придушить, — злобно произносит он, наконец фокусируясь на докторше. Мутные пятна на периферии всё ещё никуда не деваются, но лицо её, склонившееся над ним, в фокусе с подозрительно хорошей резкостью — видны даже следы тонального крема и морщины в уголке глаз и возле губ, куда этот крем провалился. — Отвечаете с сарказмом — значит нормально? — предполагает Кэролайн. Не уверена, как расценивать этот ответ после всего, что она только что видела. — Давайте я помогу вам подняться. Руки её ныряют под его плечи, Старк отталкивается ногами и довольно быстро он сидит уже на постели. Ловко. — Тони, правда, вы как? — женский голос трещит напряжением. Она напугана или так только кажется? Её ладонь с часами на запястье замирает, но всё же переступает какую-то невидимую грань — касается его виска. Именно того, что болит. Как чувствует. — Кто это был? Кожа на её пальцах тёплая и чуть шершавая — как у любого, кто много времени проводит в перчатках. Тони фыркает, но ответить не успевает: О’Нил опускается на корточки перед ним, сидящим на кровати, и вглядывается в глаза с надоедливой внимательностью человека в белом халате. — Голова кружится? У вас нистагм. — Нормально всё, — сдаётся Старк. — Дали по башке, по зубам, чуть не задушили. Голова кружится, но могло быть хуже. Она продолжает сидеть перед ним, ждать других ответов. Тони и сам хотел бы знать, кто это был и какого хрена вообще. — Вы его, — кивок в сторону окна, — похоже спугнули. Отличная работа, док. — Соседа благодарите, — отвечает Кэролайн, вставая и отряхивая полы халата, — в первую очередь я услышала его вопли и зашла проверить. Надо будет в полицию позвонить. Она выглядит тревожной — то бросает взгляды на окно, то вертит на пальце плоское золотое кольцо. Видимо, не каждый день на её дежурствах происходят подобные вещи. — Тони, — зовёт Кэролайн. — Ничего не хотите мне сказать? — Это о чём? — звучит так, будто он должен сознаться, раскрыть карты, но на руках у него нет даже коробки от колоды, не говоря о самих картах. — Я без понятия, кто это был, и почему во всей больнице опять огребаю я. Старк потирает лицо — ещё более шершавое и колючее, чем раньше. Рост бороды, кажется, единственное достоверное доказательство того, что он живой. — Я всё думаю, как же мне так не повезло со всем этим, — Тони кивает в сторону своей руки, — с ожогами, с памятью. Но похоже, я как пылесос собираю вообще весь мусор. — Угу, — тихо соглашается Кэролайн вместо того, чтобы успокоить его. — В рейтинге самых везучих людей вы где-то на первом месте с конца. Но ладно. По крайней мере, вы целы. С остальным будут разбираться другие люди. Она звонит в полицию и даже остаётся рядом, пока копы не приезжают. Едут они долго, больше двух с четвертью часов: то ли преступность в этом районе зашкаливает, и свободных людей днём с огнём не сыщешь, то ли они просто не классифицируют вызов как достаточно серьёзный. О’Нил отлучается лишь дважды. В первый раз она уходит за таблеткой для него — Тони принимает её, не уточняя, от чего это, и сам удивляется, что доверие к докторше стало настолько безусловным. Второй раз она отходит проверить других пациентов и успокоить наконец дедулю на соседней койке. Остальное время они проводят вместе, добивая ночь и встречая рассвет. Старк полулежит на кровати с поднятой к изголовью подушкой и, разглядывая женщину в свете жёлто-розоватого света из окна, неожиданно спрашивает: — Мне вот что любопытно. Муж ваш как относится к тому, что вы вечно на работе? То дежурство, то, как я понял задерживались, когда в городе пожар был. Так и до романов на рабочем месте недалеко. Глаза Кэролайн вопросительно округляются. Она опускает голову, будто только сейчас замечая на своём пальце обручальное кольцо. Быстро, сдержано улыбается, что Тони воспринимает как невысказанный комплимент своей наблюдательности. — Мы с ним и познакомились в больнице. Был моим пациентом, ожог паром на работе, несерьёзно, но на недельку задержался, — без деталей описывает она. — А отвечая на вопрос: нормально относится. Уже нормально. И в этом «уже» слышится тонна скандалов так отчётливо, что даже совершенно неэмпатичному Старку всё становится очевидно. — Ужас. Вот так спасаешь людей, а тебя пилят. Энергия человека с маленьким размером, — он заминается, выбирая между пошлой прямотой и правилами приличия, — мозга. О’Нил качает головой — порицающий жест, не получающий продолжения в виде споров или нравоучений. Она плотнее кутается в бежевый кардиган крупной вязки, который принесла с собой, хотя в палате Старка не так уж и холодно. Или у него из-за недавнего нападения кровь продолжает бежать быстрее положенного. — Ни размер мозга, ни чего-то другого, — короткая пауза, означающая, что она всё поняла, — не влияет на характер человека. Не поддавайтесь глупым стереотипам, Тони. Старк скептично фыркает, и между ними неожиданно завязывается полусерьёзная дискуссия на эту тему. Всё прилично, почти научно: Кэролайн цитирует исследования и научные статьи, апеллируя к последним данным антропометрии; Тони же, акцентируясь на жизненном опыте, остаётся при своём. Но не оценить кругозор докторши не может — чтобы вот так с ходу выдавать метаанализы по совершенно случайной теме, нужно читать действительно много. Ближе к формальному концу ночной смены О’Нил распускает волосы, происходит это где-то между её рассказом о степенях ожогов и обсуждением погоды, Старк и не сразу замечает. Просто в один момент смотрит на неё, утонувшую в своём кардигане, с тёмными волосами, обрамляющими лицо, и тенями под накрашенными тушью глазами, и ловит себя на неуместной мысли. Перед ним уже не врач, а женщина. Даже если из-под кардигана по-прежнему торчит хирургический костюм и край белого халата, что-то этим утром в ней воспринимается иначе. Дурацкая игра света и, возможно, ещё одно сотрясение после неудачной драки. Тони отфыркивается себе под нос. А после наконец приезжает полиция. Офицер в тёмно-тёмной синей униформе с нашивкой полицейского департамента Нью-Йорка представляется сержантом Даниэлем Миллером, и первым делом оглядывает место «преступления» — пялится в окно, будто прикидывая, как отсюда можно спрыгнуть, не переломав ноги. — Что, прямо отсюда? С третьего этажа? — спрашивает он у Тони своим низким, похоже прокуренным голосом. — Ниндзя прям. Сержанту около тридцати-тридцати пяти, у него русые волосы, зачесанные назад и вверх; светлая, почти рыжеватая длинная щетина, явно оформленная в барбершопе. Лицо простое, с мягкими надбровными дугами и лохматыми бровями, обычное. Но глаза цепкие, следачьи. — Ещё раз, что конкретно произошло? Тони в двух словах пересказывает события ночи: спал, кто-то в капюшоне пришёл и попытался его задушить. Потом этот «кто-то» увидел докторшу и слинял прямо через окно. Кэролайн ушла полчаса назад на утреннюю планёрку, и теперь они с копом наедине в больничной палате, если не считать дементного соседа, который уснул младенческим сном после бурной ночи. — И вы не видели, кто это? — У него было закрыто лицо. И темно, — Старк ощущает себя тупым. Оправдание кажется дурацким — он действительно мог бы сделать что-то, чтобы содрать балаклаву с нападающего, и тогда у него были хотя бы небольшие ответы. — По сути, сержант, я знаю только то, что меня хотели убить. Он смотрит на полицейского прямо, как на партнёра, а не противника. Слабо верит, конечно, что этот Даниэль сможет разнюхать, в чём причина нападения и куда делся нападающий, но готов сотрудничать, хоть и предложить может немногое. — У него был нож, который я выбил. Докторша потом лазила под кровать его поискать, но не нашла. Видимо, успел забрать с собой. — То есть, — офицер делает долгую паузу, прожигая Старка взглядом и скрещивая руки на груди. Рубашка на его широких плечах натягивается от этого движения. — Вас прицельно пытались убить, пришли с оружием, а вы не знаете и не предполагаете, кто это мог быть? — А что, это такая большая редкость? Я, может, многого не понимаю, но кажется убийцы обычно не представляются, прежде чем напасть, — огрызается Тони. — И вообще, у меня амнезия. Так что предположить я могу что угодно, но толку от этого будет мало. — Ладно. Разберёмся. Коп достаёт из кармана штанов небольшую, потёртую записную книжку из коричневой кожи. Щёлкает автоматической ручкой. — Имя вашего лечащего врача? Вы сказали, она спугнула нападающего. Могла что-то видеть. — О’Нил. Кэролайн. У неё… дежурство было, она, наверное, уже ушла. Офицер не записывает — ручка в его пальцах не смещается по бумаге ни на четверть дюйма, он снова щёлкает механизмом, захлопывает книжку и убирает предметы обратно в карман. Странные телодвижения. — Пересменка в девять, — равнодушно произносит он. — Так что ещё не ушла. Вскоре Тони забирают на утренние процедуры — занятие, обязательное в этой тухлой больнице и каждый раз проходящее аккурат перед завтраком. Есть после этого, правда, уже хочется слабо. Для Старка процедуры включают примерно сорок минут разной мерзкой возни — обработка ожогов, смена бинтов, откачивание серо-кровянистой жижи из дренажей, приём горьких таблеток и парочка уколов сверху в уже болящую от них задницу. Сегодня он, кроме уже привычного, оказывается включён в списки на забор крови. Но не указано, какие показатели проверять, и медбрат нацеживает с него «всего и побольше» в разные пробирки, а после просит, если Тони увидит лечащего врача, сказать, чтобы она зашла. Тони удивлён слову «если» в этой формулировке. Докторша вписала его в список должников-анализников, но не потрудилась внятно сделать свою работу и объяснить коллегам, какие анализы нужны. Уже хорошо знакомое раздражение её работой ударяется в гудящие виски. Вот только после ночного нападения, всех процедур и без завтрака ему искать её по всей больнице! Но он всё равно ищет. Волосы Кэролайн уже не распущены, а собраны на затылке жемчужной заколкой-крабиком. Она стоит у кофейного автомата в холле, ждёт, пока бездушная машина заполнит до краёв бумажный стаканчик. Тони идёт к ней, но докторшу перехватывает сержант. Причём «перехватывает» — буквально. Подходит к ней сбоку, касаясь ладонью спины, чуть повыше поясницы. Жест прямой, собственнический. Интересно. Старк тормозит у стенда с историей отделения, делая вид, что год основания и перепланировки здания ужасно его интересуют; сам же периферийным зрением наблюдает. Докторша хмурится, но не отстраняется. Спокойно берёт кофе из автомата, что-то спрашивает у мужчины. Тот отвечает, кивая на тихий глухой закуток коридора. Значит, они знакомы. — Почему, интересно, от нападения неизвестного какого-то маргинала спасаешь именно ты? — Сам ты «маргинал», а это — мой пациент, — огрызается О’Нил. Голос её звучит устало и негромко, так что Старку приходится подобраться ещё ближе. — Только не говори, что ты и здесь видишь повод к разбирательствам. Сержант Миллер стоит спиной к проходу, расправленные плечи и руки на ремне выдают его раздражение; докторша почти не смотрит на него, делает глоток кофе и говорит совсем тихо, спокойно, без эмоций. В узком тупиковом отсеке коридора между ними витает что-то похуже, чем искры напряжения, и потяжелее, чем химия. Похоже скорее на долгую историю и удушающую, обоюдную тяжесть неудовлетворения. Старк чувствует себя обязанным влезть, просто чтобы эти двое не зажимались по углам, воркуя, как подростки в тёмных кладовках старшей школы. — Эй, док, а я вас ищу! — он шагает к ним. — Там в процедурном от вас хотят какое-то направление на мои биологические жидкости. Во взгляде обернувшегося полицейского вспыхивает тёмный огонёк раздражения. Он разворачивает корпус ещё больше, почти перекрывая Кэролайн своей широкой спиной, на что Тони только улыбается во все зубы. Судя по всему, ему до ужаса нравится бесить не самых располагающих людей. Наконец-то приятное открытие о самом себе. — Я опрашиваю свидетеля, так что попрошу вас подождать, — коп мгновенно переключается в рабочий режим, хотя ещё мгновение назад — Старк видел — докучал докторше фигнёй. — Да-да, я заметил. У вас работа, всё понимаю, но и у меня там кровь стынет в пробирке. Кэролайн останавливает офицера от комментариев касанием к его локтю. — Всё нормально, Даниэль. Мне нужно работать. И к тому же, я ничего толком не разглядела: парень среднего роста, в тёмной одежде; испугался, увидев меня, выпрыгнул в окно. И судя по тому, как быстро убежал, ничего себе не сломал в процессе приземления. Это все показания, которые я могу дать, — она замолкает на мгновение. — Можно внизу у охраны попросить запись с камер. Внутренний двор, входы и некоторые операционные снимаются. Палаты нет, но, наверное, и входа будет достаточно? — Это не показания, а дерьмо собачье, — сержант бесится, чего не может скрыть даже даже профессиональная отстранённость в его взгляде, — и тебе это известно. Он смотрит на докторшу некоторое время — с тихим упрёком и каким-то требованием, которое Старку не понятно — а после отступает на шаг, прекратив загораживать ей проход: — Не отвлекаю от работы больше. Завтра не опаздывай, ладно? — Постараюсь, — кивает Кэролайн. Тони уже выучил этот манёвр в её исполнении, и имя ему «да, конечно, но отстань». — До завтра. Они отходят на некоторое расстояние по направлению к процедурным кабинетам. Докторша шагает быстро, слишком уж эмоционально по сравнению с тем, какой собранной она бывает обычно. — Вам никто не говорил, что вмешиваться в разговоры других людей — это невежливо? — Вообще-то он вас так зажал в этом углу, что я прочувствовал свои рыцарские корни все до одного и пришёл на помощь! — протестует Тони. Идёт за ней, механически разглядывая жемчужные переливы заколки в тёмных волосах. — Кто это вообще? — Сержант Миллер. Он вам не представился? — улыбка проскальзывает не на лице, а в тоне О’Нил. Под идиотку, значит, косит. Ей совсем не идёт. И Тони выдаёт первое, что приходит на ум, фактически палит наугад, надеясь, что попадёт по мишени: — Не муженёк часом? Кэролайн не замедляется, не отвечает; лишь передёргивает плечами, даже не повернувшись в его сторону. В целом, за «да» может сойти. Хочется подоставать женщину ещё на эту тему — Старку интересно, верно ли он почуял, откуда ветер дует, — но она уже толкает дверь процедурного кабинета, чтобы порешать вопросы по анализам. Чёрт бы побрал то, как спокойно она уходит от его вопросов каждый раз.***
Анализы приходят хреновые. Это Тони узнаёт не напрямую, а по тому, что количество перешёптываний персонала и жалобных взглядов становится запредельное количество. Ему, всё также ничего не говоря, вдвое увеличивают количество лекарств — О’Нил на выходном, так что это решение остаётся за дежурным врачом. От них Старк сонный почти всё время, а ещё его начинает жутко тянуть на сладкое — хорошо хоть, что то медсестры поделиться готовы, то соседу жена приносит домашние булочки с джемом и конфеты. Пару дренажных трубок из руки снимают, но большая часть всё ещё остаётся внутри. Теперь систему регулярно промывают — жидкость больше не откачивается легко, а встаёт в тонких трубках, слишком густая, чтобы её вытащить, — и только после промывания удаётся вывести содержимое из-под ожогового струпа. Докторшу он видит через пару дней, в обстановке, далёкой от уединения врача и пациента. Сначала в палату Тони заходит Вестбрук — хирург как всегда «на подъёме», отпускает шуточку, проверяет дренажи, хлопает его по плечу. Только после показывается Кэролайн. Удивительно молчаливая сегодня, она стоит в стороне, пока Вестбрук забалтывает его: её руки опущены, на скрещенных запястьях темнеет ремешок часов, а вот обручального кольца на пальце не видно. Любопытно. — Значит слушайте, Энтони, — от обращения с такой формой имени Старк дёргается, сам не понимая, почему, — это же ваше полное имя? Могу вас так называть, да? Мы с вашим лечащим врачом посовещались и записали вас на ещё одну операцию. Сегодня в пять. Так что не завтракайте, ладно? На полный желудок вас анестезиологи «завернут», а дело не ждёт. — Пересадка кожи, — выдыхает Тони. — Наконец-то. Мне уже осточертели эти бинты и рожа как потёртая наждачная бумага. Хирург неловко чешет висок кончиком указательного пальца, как раз там, где проглядывает седина; бросает быстрый взгляд на Кэролайн, но она на помощь ему не приходит — смотрит на циферблат своих смарт-часов. Дурное предчувствие скребётся у Тони в горле от этой заминки двух врачей. — Там не совсем пересадка запланирована, хотя мы и попробуем успеть больше за один наркоз, — осторожно, почти виновато объясняет Вестбрук. Суёт какую-то бумагу на папке-планшете, на которой Тони успевает выцепить только заголовок «Информированное добровольное согласие» и много мелких букв далее. — Сегодня в пять запланирована ампутация, Энтони.
