Всё с собой забрал

Сэм приглашает Баки в свой дом. Отчасти это жест доброй воли, отчасти — долг перед Стивом, который, видимо, помимо щита, решил оставить на него еще и Баки. Если бы не ситуация, он бы даже пошутил, что все свои проблемы Роджерс скинул на него. Естественно, не вслух — кто знает, как поведет себя Барнс, если, пусть даже в шутку, услышит, что для Стива он был проблемой. Сэм показывает Баки комнату, дает полотенца, постельное белье, и, пока тот в душе увеличивает его счет за воду, пытается провести в доме первую за пять лет уборку. Закончив с кухней, Сэм упирает руки в бока и с гордостью смотрит на результат своих трудов — посуда перемыта, полы сияют, пыль вытерта, мусор сгружен в пакеты, — когда вдруг замечает, что шум воды стих, обнажив смутную тишину. Сэм стоит без движения еще пару минут, надеясь уловить хотя бы тихое шебуршание или звук шагов. На худой конец, даже крики или грохот подошли бы. Но нет ни звука. Сэм тихо, скользя в носках по полу, доходит до отведенной Баки комнаты и толкает дверь.       — Эй, приятель, ты затих, я решил… — начинает Сэм и осекается. Баки, вздрогнув, подскакивает с места и быстро подходит к шкафу, но секунды между тем, как Сэм открыл дверь и заговорил, вспугнув Барнса, хватает, чтобы понять, что солдат делал, сгорбившись в темноте на кровати. Плакал. Сэм вздрагивает. Вот теперь становится страшно. Чертов Зимний Солдат, убивший больше людей, чем Сэм, наверное, вообще видел за всю жизнь, улыбавшийся за все время их знакомства раза два, и то не при нем, разговоры ведущий исключительно через губу, и то, если повезет, — плакал? Для Сэма это находится за гранью понимания. Баки не просит его уйти, просто стоит, спрятавшись за дверцей шкафа, пытается создать видимость поисков чего-то. Сэму думается, что актер из него так себе — в шкафу только полотенца и простыни, которые он сам туда положил с час назад. Сэм решается на прыжок в пасть льва и переступает порог комнаты.       — Баки, эй, ты чего? — «черт тебя дери, Уилсон, понятно же, чего».       — Оставь меня в покое, — голос у Баки не дрожит, но звучит тише, без привычного раздражения, являющегося естественной реакцией на появление Сэма в поле его зрения.       — Ну, знаешь ли, это мой дом, — у Сэма тоже отчего-то раздражаться сейчас нет желания. Баки резко захлопывает дверцу шкафа.       — Тогда я уйду, — глядя себе под ноги, рассчитывает беспрепятственно пройти к выходу.       — Э, нет, солдат, — Сэм хватает его за локоть. Будь они в другой обстановке, Баки бы, наверное, тут же выдернул руку, но сейчас останавливается. Оборачивается, смотрит Сэму в глаза. И лучше бы не смотрел.

***

У Сэма, когда он еще под стол пешком ходил, умерла то ли бабка, то ли прабабка, черт ее, эту родословную, разберешь. Знал он ее плохо, а сейчас даже имя вспомнить не мог. Бабка эта застала гонения на чернокожих в Америке. Пришлось ей, честно сказать, не сладко. Они с мужем и тремя детьми долго не могли найти жилье, бродили по штату, пока не прибились к какой-то общине. Жили плохо — работы не было, все голодали, дети мёрли, как мухи, особенно младенцы, но как-то выживали. Белым это не нравилось. В ту ночь она успела забрать с собой только одного ребенка, пока разъяренные люди выволакивали мужа из их дома, других мужчин и женщин из соседних. Их лачуга стояла на окраине, возле пшеничного поля. Ночь заботливо прикрыла шелестящие над их головами колосья. Утром она вернулась на пепелище. Ни трупов, ни крови, ни каких-либо следов — зола, пепел и отчаяние. Она потеряла двоих детей, мужа и надежду. Но все равно в итоге как-то оказалась в Нью-Йорке, доживающая свой век на койке в доме престарелых, окруженная немногочисленными, но родными. Когда к ее кровати подвели Сэма, она посмотрела на него неожиданно осмысленно. «Защищай тех, без чьей защиты пропадешь сам», — сказала она ему. Не самые подходящие слова для мальчишки, которому и пяти-то нет, но Сэм почему-то запомнил. А еще запомнил ее взгляд. Абсолютно пустой. Бездонная радужка, почти сливающаяся со зрачком, ледяная бистровая топь. Сэм уверен, что детское воображение дорисовало детали — старушка-то наверняка страдала от катаракты, да и глаза с возрастом поблекли. Но выражение выцветшей горечи, опустошения и полной готовности умереть он запомнил навсегда. С тем же выражением сейчас на него смотрел Баки.       — Черт тебя дери, Барнс, — выдыхает Сэм. Веки опухли, нос покраснел, в уголках рта заеды. — Это из-за него? Из-за Стива ты? Баки дергается. У него трясутся губы и он с силой вырывает руку из хватки Сэма. «Суперсолдат суперсолдатом, но и мы не пальцем деланные», — говорит себе Уилсон, стараясь не вспоминать, как его со вкусом отделали на борту хеликарриера. Пытается скрутить руки Барнса за спиной, потому что в таком состоянии его на улицу выпускать опасно как минимум для него самого. Баки выворачивается из захвата и отступает назад, чем пользуется Сэм, толкая его с стене, и пережимает горло предплечьем. Где-то на грани сознания тревожно скачет мысль, что, если бы Баки захотел его уделать, голова Сэма уже бы валялась отдельно от туловища, но пока преимущество на его стороне, и он не собирается уступать.       — Ты не выйдешь сейчас из дома. Хочешь снова от ФБР бегать за убийство в состоянии аффекта? Баки горько усмехается и, запрокинув голову, хрипит. У Сэма по спине пробегает холодок.       — Не убью никого, будь уверен, — отвечает осипло. — Тут же есть новый Капитан Америка, чтобы мне помешать. И ломается. Когда снова начинают течь слезы, Баки отворачивается, как будто устыдившись, волосами пытается закрыть лицо. Сэм ошарашенно отпускает его и отступает назад. Да, он знал азы психологии, помогал ветеранам справляться с травмами, но все они были человечными, переломанными войной, а человек перед ним сам есть война, и вот на такой случай у Сэма нет никаких инструкций. Баки, лишившись опоры, сползает по стене, сжимает ладонями голову. Мизинцами давит на глаза так, как будто пытается запечатать слезные каналы. Потом просто прячется в ладонях. Мелко трясется. Без звука. Сэм не знает, что натворил в своей жизни такого, чтобы в итоге оказаться онемевшим от растерянности напротив беззвучно рыдающего в его доме человека, к которому, вроде бы, должен испытывать неприязнь, или злость, или… или, черт возьми, о какой злости может идти речь, если перед ним Зимний Солдат, у которого начинается истерика? Сэм ломано опускается на колени рядом с Баки. Медлит, прежде чем коснуться его плеча. Тот не реагирует, и Сэм решает, что это хороший знак. Его вторая рука ложится на металлическое плечо Баки. Тот старается задерживать дыхание, чтобы перестать трястись. Сэм уверен, что, будь в комнате светлей, он бы смог увидеть, как алеет кожа на висках и на лбу, куда Баки изо всех сил впивается ногтями. Сэм обнимает его. Осторожно, как дикого волка. Поначалу Баки никак не реагирует, а потом утыкается ему в грудь. Сэм проклинает себя, чувствуя облегчение, когда Баки в первый раз всхлипывает вслух и дышит громче. До этого он, признаться честно, был похож на одержимого. Сэм придвигается ближе и обнимает чуть крепче. Ничего не говорит. Он надеется, что случайные слова, вроде «он… предал», «ушел», «лишний» ему слышатся. Баки живой рукой хватается за его футболку, а металлической царапает свое плечо. Сэм гладит его по волосам. Когда очередное шелестящее «кончено» списать на «послышалось» не получается, Сэм не выдерживает. Шепчет яростно:       — Ничего не кончено, слышишь меня? Все только началось, нам еще мир раз сто спасать придется, ты людям нужен. Я же тут с тобой сижу, какое тут «не имею значения»..? Больше Баки ничего не говорит. Только всхлипывать начинает тише.