Я не знаю, зачем сделал это

Я больше не хожу на построения. Меня больше не трогают те трое, инвалида трахать видимо не так интересно. Но это не значит, что я передумал и остаток дней они проведут в одних со мной стенах. Я просто жду момента. Мне выдали инвалидное кресло с дико скрипучими колесами. Всякий раз, когда я передвигаюсь, оно издает этот пронзительный монотонный металлический стон, раздающийся по всему коридору отряда. Ко мне вообще больше никто не подходит. Да и к черту. Сегодня этапировали еще пачку смертников. Один из них всю жизнь таскался по тюрьмам, а этим сроком сел на пожизненное. Второй особо жестоко убил своих родителей и двух сестер-близняшек. Зачем он это сделал - нам не рассказывается. Но с виду он был похож на огромного лося, здоровый, лысый, с туповатым таким взглядом и поджатыми губами как у мамкиного сынка. Его семья точно его обидела, за это он с ними и расквитался. Ситуация буквально на лицо. Третий был тем еще Ромео. Из ревности убивал всех, с кем-то хоть как-то контактировала его девица. Таким образом, он убил мойщика машины за то, что тот отпустил комплимент. Сжег таксиста за то, что тот как-то легкомысленно обратился к его девчонке. Зарезал доставщика пиццы, который увидел ее в дверях в ночном пеньюаре и не смог вовремя отвести взгляд. Задушил парня из бара, который решил угостить его девчонку маргаритой. И не оставил мокрого места от парня, которого застал у себя дома трахающим его девку на их общей семейной постели. На нем обнаружили 118 колотых ран, три сломанных ножа на полу и отрезанную голову в унитазе. Убил своего брата за то, что тот посмел позвать ее на танец на совместном семейном ужине, это пожалуй и стало последним убийством. С его собственных слов он никогда ее не трогал. Его милая, невинная Бриджит была просто совершенством, а эти грязные долбанные дикари при виде ее не могли член в штанах удержать. Говорит, что она не при чем, что это они не могли себя контролировать рядом с ней. А еще что ему все завидовали, что она выбрала его и только и норовили, что всё разрушить и забрать ее себе. Чертов психопат. Ему дали пять лет в камере смертников с последующим расстрелом. Почти как мне. Когда задумываюсь, что моя жизнь подойдет к концу через два года, я почему-то по-прежнему начинаю рыдать. Когда я смирюсь? Я вообще с этим смирюсь? Ромео выглядит как грязный, лысый мексикашка, с избитым лицом и шрамах на руках. Видимо, помимо того, что он убил этих шестерых, он еще и много кому раздал звездюлей в своем время за то, что кто-то пялился на его деваху. Поистине чертов псих. А четвертый был насильником. Огромный, под два метра ростом, волосы зачесывает на бок как какой-нибудь додик, это видно по его фото на нагрудном знаке. Смотрит на мир через огромные стеклопакеты, которые, видно, что достались ему от его почившего старика. Он жил рядом с начальной школой. Каждый день мимо его дома пробегали детишки, маленькие школьницы. И в какой-то день он просто выкрал одну из них. Затащил в свой дом, посадил на цепь в звукоизоляционном подвале, который он готовил какое-то время до этого, а потом просто насиловал ее два года к ряду. По одному его лицу видно, что мамка его обижала, а бабы не видели в нем мужика, либо вовсе избегали. Только сейчас его поймали. Как поймали? Соседи увидели дым из его дома. Горела кухня. Этот безмозглый баран уснул перед каким-то кулинарным шоу, которое шло по телеку, а его паста, которую он поставил на плиту просто сгорела ко всем чертям. Его приговорили к десяти годам в камере смертников и казнью на электрическом стуле. Как по мне, так лучше ему вздёрнуться перед казнью, чем быть поджаренным на глазах у публики, которой твоя смерть принесет только удовольствие. Почему так много дали? Девочка так и не выжила. Сгорела в этом проклятом доме. Чертов больной ублюдок. Здесь насильников никто не любит. Все стараются их опустить как они опускали кого-то на воле. Доживать свой срок в шкуре насильника невероятно сложно. Держу пари, они его склонят к суициду раньше, чем наступит следующее Рождество. Молодые здесь были редкостью. В основном здесь сидят бывалые, те, которые всю жизнь ездили по тюрьмам и наконец заработали пожизненное. Молодых тут крайне мало. Поэтому молодые насильники становятся чем-то вроде диковинки на которой все так и норовят поездить. Что ж, парень, я в инвалидном кресле, так что принимай эстафету. Придурок со стеклопакетами уселся на свою койку и даже не смотрит по сторонам. Лосяра тут же подходит к нашим смотрящим. Ромео подходит ко всем и знакомится. Видно, что нервный, но очень разговорчивый. - Эй, парень, за что здесь? Я поднимаю на него глаза. Ростом он просто гигантский. - Убийство первой степени, изнасилование, содержание в плену. - Ууу... - он кривит лицо и завывает, - на кой ты это сделал? Тебе ж не больше двадцати. - Я не знаю, зачем сделал это. И мне 25. - Так че, когда на казнь-то? - он садится рядом со мной на корточки, чтоб быть со мной одного роста, и смотрит в мои глаза, внимательно так в них смотрит, сравнивает. - Через два года. Расстрел. - Чеееерт, - он мотает головой и снова смотрит в мои глаза, - ну хоть не электрический стул. Не хотел бы я там обосраться на глазах у всех. Меня Ренди зовут кстати. - Илан. Илан Блейн, - протягиваю руку и опускаю глаза. Как только я произносил свое имя - его тут же все узнавали. Все ассоциировали меня с тем больным психопатом, что запытал до смерти и насиловал ту милую, белокурую девчонку. Я помню тот день. День ареста. Вечер. Осень. Мои руки в крови. Мое лицо забрызгано кровью. Почти вся мебель в коридоре сломана. Пол усыпан разбитыми стёклами. Зеркало треснуло надвое. Моя рубашка разорвана. Руки в ссадинах. Трясутся. Сильно трясутся. Меня просто колотит. Я снова захожу в комнату. Подхожу к ее телу. Обхожу вокруг, спускаюсь на колени, касаюсь ее пальцами. Осторожно. Заплывшие глаза смотрят куда-то в потолок. Тело распухло от побоев. Я сажусь на пол, закрываю лицо руками и меня почему-то пробирает жуткий нервный крик. Хватаюсь за голову, смотрю на ее обожженное, избитое тело и мне становится плохо. Подымаюсь на ноги, иду на кухню, открываю бар, беру бутылку скотча и возвращаюсь в комнату, где она лежит. Мертвая и дико изуродованная. Хлещу прямо из горла и начинаю реветь. На меня накатывает какая-то чертова истерика, и я просто не могу остановиться. Меня трясет. От страха и сожаления. Окровавленные руки липнут к бутылке скотча. Я снова на нее смотрю и начинаю рыдать от жалости. - Нет, нет, нет... - я делаю большой глоток и запрокидываю голову вверх. Вонь от палёной кожи и чувство опьянения буквально витает в воздухе, - тебе пиздец, Илан. Я опустошаю бутылку, беру телефон и со страхом набираю "911". Я знаю, что сейчас будет. Они искали ее весь чертов месяц. Столько сил угрохано на ее поиски, листовки с ее фото висели по всему району, на бензозаправках, на дверях супермаркетов и пакетах с молоком. Пачка молока с ее фото о пропаже стоит в моем холодильнике, а ее мертвое тело лежит в моей комнате. Это чертовски страшно. По телику только про это и говорили. Весь интернет завален объявами о пропаже. Меня разорвут. Они разорвут меня ко всем чертям, как только узнают. Самосуд меня настолько пугает, что я не решаюсь позвонить в службу спасения. - Давай же. Ты должен... - я набираю "91" и тут же сбрасываю. Руки трясутся. Знобит от холода. Тошнит. Тошнит просто невероятно. За окном совсем стемнело. Тут уже начинает вонять. Прелый, затхлый, сырой запах. На полу засохшие следы от рвоты и кровавые разводы. Я встаю, чтобы достать простынь из соседней комнаты, прикрываю ее изувеченное тело. Снова берусь за телефон и снова набираю "911". - 911. Что у Вас случилось? - монотонный женский голос. - Меня... меня зовут Илан... Илан Блейн, я... - меня начинает трясти так, что из-за волнения у меня не выходит и слова из себя выдавить. - Что произошло, Илан? - Я... я убил Николь Фрайман, - я начинаю рыдать как сумасшедший, - направьте сюда полицию! - Пожалуйста, уточните свой адрес? - Мэриленд-драйв, пожалуйста, быстрее, - я отключаю телефон и просто дожидаюсь приезда полиции. Я сижу рядом с ее телом, рыдаю и трясусь от страха в ожидании того, что сейчас будет. Спустя двадцать минут я слышу приближающиеся звуки мигалок, но судя по звукам, машин там куда больше, чем ожидалось. Полиция, СМИ, репортёры? По дому раздается басистый звон. Я не двигаюсь с места. Я продолжаю сидеть с телом. Слышу быстрые шаги по коридору. Я поджимаю к себе колени, прижимаю к ним голову, завожу за нее руки так, будто пытаясь укрыться от чего-то, и просто жду. Они выносят дверь в мою комнату. На какое-то мгновение в воздухе повисает протяжная тишина. Не поднимая голову, я протягиваю вперед руки, чувствую, как на меня надевают наручники, зачитывают мои права, резко хватают и выволакивают из дому. На моем пороге дохера телевизионщиков и озлобленного народа. Как только меня выводят, они тут же начинают орать, чувствую, как в меня летят камни. Один из них мне расшибает голову. Вспышки камер. Боль. Крики. Вопросы, которых я даже не слышу от волнения. Репортеры, журналисты, СМИ, наряд полиции, соседи, тут собрались все. Завтра все прилавки будут завалены новостью о том, что здесь произошло. Меня сажают в машину, но я все еще вижу лица собравшихся. Их переполняет злоба. Они продолжают долбиться в окна машины, несмотря на то, что сотрудники полиции пытаются их разогнать. По моему лицу течет кровь. Я снова прижимаю голову к коленям, затыкаю уши и просто зажмуриваюсь, чтобы не слышать весь этот ужас. - Аааах, так это ты тот псих, о котором в газетах писали? Полтора года назад. Все по телику только и говорили о тебе. Все прилавки были завалены этой новостью. Ты нахуя это сделал? - Ромео таращится на меня как баран. - Я не знаю, зачем это сделал. - Ты... - он вновь осматривает меня этим взглядом, останавливается на моих глазах, - ты тот еще ублюдок, чувак. - Я знаю. Сказал мне ублюдок, что прикончил пятерых из-за того, что с ревностью не смог справиться. Невероятно. Многие вещи здесь я нахожу просто невероятными. Все они здесь живут по каким-то своим совершенно иным понятиям. Не важно кого ты там прикончил на воле, но если ты позволил себе быть невежливым с сокамерниками, то тебе пиздец. Ромео подходит к новенькому додику в стеклопакетах, тычет его в плечо. - Эй, очкастый, как зовут? Тот не спешит ему отвечать. Из-за нервяка или стресса его будто переклинило. Так со многими бывает, когда впервые тут оказываешься. Одолевает дикий страх принятия своего собственного приговора, одолевает страх принятия, что твоя жизнь скоро закончится, и одолевает страх того, что свои последние годы ты проведешь среди серийных убийц, людоедов и насильников детей. В одном помещении с ними находиться бывает чертовски страшно. Никогда не предугадаешь, что им придет в голову. Из-за этого отсутствие определенности превращает тебя в нервозного, морально-измотанного психа, который только и делает, что ищет безопасный угол, да смотрит по сторонам. Когда этапируют новых, день выдается более-менее спокойным. Но это бывает крайне редко - раз в полгода, если повезет. Группа на время забивает на то, что нужно кого-то опускать, и всё внимание направляет на выстраивание иерархии с новоприбывшими. Насильник им явно не полюбился. Не сегодня, завтра - он будет висеть в петле. Вечером я слышу, как его волокут в душевую. Сейчас его отымеют. Можно ли считать, что на меня они забили, или еще нет? Если придурок вздёрнется - едва ли меня оставят в покое. С утра нужно будет его подбодрить и затесаться к нему в друзья. Он не должен чувствовать себя так, будто он один. - Майлз? Так тебя зовут? - я подкатываю к нему на своей коляске. - Что тебе нужно? - Я просто... просто хотел спросить, все ли в порядке? - Ни черта не в порядке. Ни черта не в порядке! - он повышает голос и орет на меня. - Слушай, я знаю, через что тебе пришлось пройти. Я все понимаю. Но ты должен держаться. М? - Чего ради? - снова вскрикивает. Чего ради? Чтоб они снова не переключились на меня, глупый ты поросенок. - В смысле чего ради? Тебе жить еще десять лет, мужик. - И с чего бы мне жить так десять лет? - С того, что здесь конвейер обиженных. Переживи это и они найдут кого-то другого. Каждый месяц этапируют новых и каждый месяц кому-то заново присобачивают клеймо обиженного. Скоро это кончится. Ты должен жить. Слышишь, приятель? - Почему ты ездишь на каталке? Тебя здесь покалечили? - Нет. Меня покалечили в СИЗО, - говорю, чтоб его успокоить. Не хватало еще того, чтоб он начал думать, что и его покалечат, - в общем, ты это... держись. Рано или поздно все кончится. Я разворачиваюсь и отъезжаю от него. Чтоб меня слишком долгое время видели с ним - тоже не желательно. На какое-то время я подзабиваю на свою идею прикончить эту свинью, что сломал мне позвоночник. Я не нахожу ничего из того, чем его прикончить. Рядом с ним постоянно трутся те двое, а меня пугает, что меня просто зарежут в потасовке. Плюс убить человека... убить человека... вчера это для меня казалось более оправданным, чем сегодня. Да и вообще, убить этого громилу, находясь в инвалидном кресле - как-то осложняло дело. - Эй, куда покатился, Блейн? Я останавливаюсь, кладу руки на колеса каталки и едва оглядываюсь. Позади стоит один из этих ублюдков, что был той ночью в душевой. Сердце колотится от страха, хотя в то же время я думаю, что он не станет делать это с инвалидом. - Пошли прогуляемся, - он берется за ручки кресла-каталки и везет меня вдоль по коридору. - Вы же вроде нашли себе нового мальчика для битья, нет? - Моим любимчиком остаешься ты, Блейн, - говорит и ехидно скалится. От него несет дешевыми сигаретами, потом и хлоркой. Мы проезжаем мимо охраны, они смотрят нам в след, я оборачиваюсь и смотрю на них умоляющим взглядом, но всем срать. Из-за того, что нам скоро на плаху идти, они не чувствуют за нас никакой ответственности. Зачем лишний раз следить за челом, который через два года кони двинет? Это было резонно. - Что тебе нужно? - Ты знаешь, что мне нужно, и всегда знал. Не прикидывайся идиотом. Он провозит меня мимо столовой, мимо душевых, мимо туалетных комнат, везет меня к помещению с вещёвкой. Вкатывает внутрь, запирает дверь изнутри, медленно зажигает сигарету, закуривает. - Хочешь? - протягивает мне. Я наклоняю голову и глубоко затягиваюсь. - Ты мне правда нравишься, Блейни. Мы можем договориться по-хорошему, а можем по-плохому, что скажешь? - Договориться о чем? Он нависает надо мной, смотрит на меня жадным голодным взглядом, оглядывает мое тело, мои ноги, всматривается мне в глаза, облизывает свои губы и улыбается грубой, жестокой улыбкой. - Ты мой. Твое тело - моё. И никто кроме меня к нему не прикасается. - Стало быть, это лучший из вариантов? - Ты угадал, - улыбается во всю ширь своих желтых зубов, - но есть и худший: ты отказываешься и тебя ебут все кому не западло. - Я в инвалидном кресле, - оглядываю свои ноги. - Но ноги-то у тебя раздвигаются, верно? Я зажмуриваю глаза и просто пытаюсь представить, что меня здесь нет. Становится страшно. Я чувствую, как он кладет свою руку мне на бедро, легко сжимает. Приближается к моему лицу. - Я знаю, что ты не вздёрнешься. Я знаю, что ты будешь терпеть. Два года? Столько тебе осталось? Ты хочешь провести эти два года, зная, что почти каждый здесь будет тобой пользоваться, если захочет? - он сжимает свою руку сильнее, - тебе всё равно нехрен больше терять, облегчи свой же остаток жизни, Блейн. - Тебе так обязательно мое согласие? - Неохота остаться без члена как Эван, - он затягивается и смеется, - знаешь, что будет, когда он выйдет? Он тебе башку оторвет. А знаешь почему? Знаешь? - Почему? Потому что я ему яйца отгрыз, быть может? - спрашиваю с настороженностью. - Ха-ха... бинго! Знаешь, что это значит? Он теперь никто, пфф, пыль. Лишился статуса, шаришь? Он попытается тебе отплатить. А ты ведь этого не хочешь? Как ты в этой коляске защитишься, м? - всматривается в мои глаза, - понимаешь, к чему я веду? - Без тебя мне конец, но тебе нужно что-то взамен. - Тааак... Хорошо, отлично. А если со мной что-то случится, знаешь, что будет? - Я не доживу до казни. - Ай, какой ты смышлёный, погляди на себя! Умный малый. Быстро схватываешь, - он хлопает меня руками по коленям и затягивается, а потом плюет себе в ладонь и протягивает мне, - ну как, мы договорились? Я вдумываюсь. Если пошлю его к чертям, то меня сейчас же выебет пол-отряда. А после это станет обязательной частью моего распорядка дня. А когда мудило Эван придет в себя, меня и вовсе прикончат, до казни я не доживу, а этого я не мог себе позволить. Если соглашусь, то меня все равно будут ебать изо дня в день, но это будет иначе, одновременно с этим, у меня будет гарантия, что я останусь в живых. Если попытаюсь убить его вместо того, чтоб договориться, то потеряю защиту и меня все равно прикончит либо Эван, либо кто-то другой. Чертов выбор оставался. Чертов выбор. Не хотел бы я, чтоб Рич видел мою смерть - давно бы уже порезал этих ублюдков, да залез в петлю. Я протягиваю ему свою руку: - Договорились. - Вот и славно, - он тушит свою сигарету о мое кресло, выкидывает бычок на пол, подходит еще ближе к моему лицу, приспускает свои штаны, белье, смотрит на меня, - ну? Чего ждешь? Он сам себя не подрочит. Я беру в руку его член, опускаю взгляд в пол, медленно привожу его в рабочее состояние. Он касается моего подбородка и поднимает мою голову вверх. - Я хочу смотреть в твои чудаковатые глаза, не отводи от меня взгляда. Я беру его в рот, а по моему лицу текут слезы, я не отвожу от него глаз, а он хватает меня за затылок и рывком загоняет мне его по самую глотку, медленно вынимает и снова загоняет. Снова и снова. Глаза режет от слез, а он по-прежнему держит мой подбородок второй рукой и заставляет смотреть на меня. Мерзкое постаревшее лицо, хотя ему нет и тридцати пяти, бритая голова, черные глаза, высокий рост. Он раза в два меня больше. Ему достаточно схватить меня одной рукой и приподнять с кресла, чтоб поиметь. Он вынимает член из моего рта, водит по моим губам, снова повторяет, чтоб я не отводил от него взгляда, раздвигает мои губы и снова загоняет по самую глотку. Ускоряет темп. Начинает хватать ртом воздух от удовольствия. - Не отводи взгляд, не отводи, - он двигается всё быстрее и не отводит от меня глаз. А когда кончает, то прижимает свой член еще сильнее. Его сперма течет у меня из носа, а он зажмуривается, тяжело выдыхает, вынимает член, вытирает о мою робу, натягивает штаны и снова закуривает. Я откашливаюсь и пытаюсь отдышаться, - вот так... то, что надо. Если так будет всегда - мы с тобой отлично поладим, Блейн. И не переживай так, тебе все равно нечего терять. Нечего терять. Тут он прав. Меня бы это сильно взволновало, если бы я знал, что после всех этих событий в тюряге мне еще нужно будет как-то приспосабливаться и жить нормальную жизнь. А так что? Мне ведь и правда нечего было терять. Он отпирает дверь, открывает ее, чтоб я проехал и выходит. Просто уходит. Я вытираю лицо и руки о свою робу, берусь за колеса и выезжаю из этого долбанного помещения для вещевки. Мне больше не нужно думать, как дожить до казни?