F44.3

— Что ты почувствовал, когда лишился своего сердца? Бесконечные щелчки шариковой ручки, запах только распечатанных файлов и скрежет грифеля карандаша по неровной бумаге. Некогда приятного розоватого оттенка кожа, теперь сравнима лишь со стенами вокруг. Искусанные итак тонкие губы так же лишились здоровой яркости, а лисьей формы глаза, обрамлённые ресницами, навсегда останутся наполненным не выплаканными слезами, что раньше, до всего этого, вытекали из сухих трещин. — Я чувствовал это не раз. Дважды старался продолжать дышать после характерного рушащего нервную систему звона, который сравним лишь с разбившимся красивым фужером, выполненным в единственным экземпляре, — Сидящий напротив локанично одетого врача пациент Мин лишь глухо посмеялся над озвученным ранее вопросом. Потому что устал слышать это, чувствовать все то, что давило за пределами этого двухэтажного здания, только спустись с лестницы — Представляете себе такую потерю? Если бы я был помешан на чем-то подобном, то давно бы покончил с собой. Потому что после такого не живут. После того, как человек лишается нечто настолько важного ему, он теряет желание продолжать... Босые ступни леденит кафельный пол, по выпирающим из-под полупрозрачной кожи сухожилиям вновь и вновь приходятся порывы декабрьского ветра. Мин Юнги все ещё жив. — Вы хотите прочувствовать это? Тогда я позволю вам...наполню до краев этим дерьмом.

***

Размешивая почти растаявший сахар по стенкам картонного стаканчика, который явно стал более мягким из-за горячего напитка внутри, смотря через запотевшие после сильного дождя стёкла на улицу, где о лужи разбиваются крупные тяжелые капли, где укутавшись в тёплые куртки и прикрывшись пестрыми зонтами, бегут люди, где через дорогу, наполненную серыми автомобилями, под козырьком автобусной остановки, Юнги видит его. Промокшего насквозь. В одних старых потертых кедах, на подошве которых сам выводил неизвестные всему остальному миру закорючки ещё каких-то без пяти восемь лет назад, и в мокром, совсем скатанном худи, но с самой наполненной и удивительной улыбкой. Кажется, всего лишь каких-то 730 дней назад, примерно, Мин в такое же время кутался не в этот колючий шарф, который словно тугой жгут натирает кожу на шее, а в родные совершенно противоположные, такие мягкие и нежные объятия. И он знает, что Юнги все ещё наблюдает за ним, что цепляется за каждую секунду этого невидимого контакта. Что запоминает их первопоследнюю встречу, он догадывается, о мыслях Юна, который будет повторять себе что все в порядке. «...и мне жаль себя, что я до сих пор помню, как мы прыгали по таким же огромным лужам, как смеялись из-за грязных разводов от капель на голых ногах, как разрывали своими телами мир, несясь навстречу ветру, а после долгого бега, тяжело дышали, оперевшись руками о сбитые коленки. мы тогда улыбались самой глупой улыбкой друг другу, той, где у меня ещё были брекеты с зелёными бусинами, а у тебя щёлка между передними зубами, но для меня уже тогда это все равно было нереально...» Уже тогда Мину было совершенно неважно что стало бы с ними позже, для него не имела никакого значение вся та боль, которую ему могли причинить чужие словами, был важен только его , как оказалось в итоге, безразличный взгляд. <i>«...ведь я все равно, сколько бы меня не просили, уже никогда не смог бы забыть наше с тобой беззаботное детство, единственную ссору из-за какой-то нелепой фигни и неумелый мой первый поцелуй подростками за углом твоего дома. когда от меня пахло сбитыми сливками и свежей клубникой, которую я принёс для вас по просьбе бабушки. от тебя ощущались первые дешевые сигареты. тогда ты, только увидев меня, уже собиравшегося уходить, утянул за собой, нежно взял за холодные мягкие ладошки, а после, опалив горячим, даже обжигающим дыханием, нежно дотронулся своими покусанными губами моих совершенного противоположных. мне тогда дыхание прервал стук сердца. я не мог здраво мыслить, ведь это был ты. ты сам этого хотел. а я как и всегда не мог сказать нет...». Сейчас же, если бы они вспоминали это вместе, сидя на потертом диване в гостиной комнате их старой квартирки, где ноги Юна лежали бы на чужих, а любимые руки оглаживали острые коленки, то был бы слышен громкий заливистый смех в ответ. Пока один из них назвал бы все это детской шалостью, другой продолжал утопать в чужих мелочах и привычках. «...я все ещё помню тот вечер. нам было всего лишь шестнадцать. но уже тогда ты сводил меня с ума своей чарующей улыбкой она всегда была такой для меня, своим бархатным голосом, который только начал ломаться. и ты даже не представляешь как сильно он полюбился мне ещё с первых рад познакомиться. своими всегда тёплыми ладонями, что были шершавыми из-за мозолей и глубоких ран от нескончаемых драк. запахом своего тела без лишних отдушек, и чистой, застиранной до белёсых пятен одежде. своими чуть волнистыми волосами, которые казались совершенно мягкими на фоне всего остального, стоило лишь коснуться их. по правде говоря, я любил зарываться в них, пропускать темные прядки между пальцев, смотреть на твоё умиротворенное лицо, пока ты лежал на моих ногах и грелся лучам уходящего солнца. каждый раз я не мог сдержать улыбки, я был рад, что этот маленький миг все ещё связывает нас. он позволяет мне просто быть рядом с тобой. в тот тёплый июльский день ты просто обнимал меня после короткого, если рассматривать его сейчас, поцелуя. прижимал крепко с своей груди, повторяя, что я самый важный для тебя человек, что ты никогда не оставишь меня, ведь я единственный кто принял тебя всего вот таким неугомонным и неправильным. и это была правда, тогдашняя, но самая чистая и настоящая. я каждый раз читал это в твоих глазах. после всего лишь двадцати трёх секунд невесомости, я даже мог слышал беспорядочный стук твоего сердца, которое, казалось, бьется в унисон с моим. я помню, как терял себя в твоих руках.» И возможно, если бы сейчас, спустя столько времени, все бы вернулось в один из тех счастливы дней, а после оборвалось по обоюдному согласию или не началось вообще, то Мин Юнги бы отказался. Он все равно никогда бы не смог забыть настолько дорогие ему воспоминания о нем.

мне все ещё больно, потому что я тебя уже давно и очень долго...я тебя тогда слишком сильно

Но как и случается в обычных историях такого сюжета — отношения, минуты рядом, мимолетные касания были важны лишь одному. Тому, кто будет перематывать свое счастливое прошлое, как затертую пленку назад, пересматривать до чёрных точек те дни, когда он, собирая свои вещи по окончанию лета, долго плакал, смотря на последнюю, сделаную тайком фотографию. Пусть все ещё не понимая из-за чего рвёт плоть и душу изнутри, какие именно чувства душат, что встаёт чем-то тупым посередине глотки. Этот один до самого последнего вздоха вспоминал бы свои настолько приземлённые мечты — всю жизнь провести друг с другом, дышать одним пропитанным едким дымом городским воздухом через окна той самой скромной квартиры, а после вновь целоваться до приятных покалываний в уголках губ, закрепляя этим немым жестом обещания в верности. Юнги хотелось вместе переживать эту необъяснимую легкость, которая казалось единственным верным указателем нужного им обоим будущем. Но видимо, только ему. Спрашивать почему ему хватало лишь этих простых желаний бесполезно. Ведь их хватило бы и сейчас, но эта жестокая для Мина реальность стала явью, его мечты остались только на уровне простых его и неосуществимых. — А в итоге ты выбрал все, кроме меня. «...возможно, если бы все это, что так и осталось важным лишь для меня, было таким же необходим и тебе, все было бы по-другому. мы были бы лучшими друзьями, любовниками, партнёрами по жизни, родственными душами. все в одном лице. но повторяя ещё раз, это было важным лишь для меня - ты мой любимый человек - и никак не наоборот...» Возвращаясь в реальность Мин Юнги до сих пор пытается научиться забывать его по кусочкам, но каждое новое малейшее напоминание все равно душит. Словно его потаенные страхи сами тянутся к шее, к тонкой холодной коже, к бьющейся под ней венке, чтобы прекратить, оборвать. Перестать мучить. Именно из-за этой старой привязанности разве можно назвать это любовью?, только завидев издалека, даже спустя восемь лет, Юнги смог узнать его по отросшим кучерявыми прядкам выжженных каштановых волос, большим невероятно красивым глазам, по тёплому дыханию, нагретому внутри крупного тела из-за холода снаружи, которое мутным облаком осело на барную стойку рядом со входом в это кафе. Мин не дышит. Жизнь сама лишает его этой возможности. Тот ближе на шаг, два. Продолжаешь улыбаться их, оказывается общим, знакомым. После садится напротив и тоже замирает. Тоже молчит. Чертовы те самые знакомые им же двадцать три секунды, что словно вечность длятся. А после, как ни в чем не бывало, протягивает когда-то родные обитые ладони и так же ярко и тепло улыбает. Разбивает этот и так хрупкий момент до конца : произносит такое совершенно ненужное им — Приятно познакомиться, я Чон Чонгук, буду рад новому общению. Друзья моих друзей, хорошие знакомые мне. Надеюсь, мы сможем поладить...

***

— Именно так и звучало мое разбившиеся сердце во второй раз, док.

***

Проезжающий между ними автобус громко гудит, наконец вырывая из водоворота этих запыленных мыслей. На деревянном столике рядом с рукой Юнги звенит будильник на телефоне, и тот отрывает свой расфокусированный взгляд от шумной дороги. На часах 20.35, ему пора на подработку, что в пятнадцати минутах ходьбы от комнаты, которую он снимает один.

***

Всего на секунду Мин застыл в недавних воспоминаниях связанных с чужим почему-то заинтересованным взглядом. В моменте, когда Чон всматривался в черты лица <i>в свои некогда самые любимые и чёрные, как смоль, такие же как и у него самого, сожжённые волосы. Ещё буквально полчаса назад Юнги должен был задать вопрос а помнишь ты ли меня вообще, помнишь все то, что я храню в своём сердце? Но так и не решился.

***

Мин опять возвращает взгляд на остановку, где теперь совсем нет людей, где вновь привычная этому душному городу пустота. Он снова исчез, выбрав не Юнги. Но жизнь же продолжается, вне зависимости от того будет Юн жить существовать лишь прошлым или будет стараться учиться мечтать о другом будущем, что заведомо без Чона. Все это не имеет значение, это всего лишь ещё одна очередная история неизвестного никому человека.

***

pm 22;47

На резном столе в почти пустом помещение, что пока ещё согрето дыханием недавних посетителей, так и стоит размякший стаканчик с нетронутым и уже остывшим кофе, а рядом сложённый из салфетки горчичного цвета бумажный журавлик, исписанный номерами телефонов сегодняшних новых знакомых. Его новыми одиннадцатью цифрами. Мин Юнги будет повторять себе, что все в порядке, что он сможет принять новую реальность, в которой все-таки отказался от Гука.

Но, черт возьми, оказывается, Юнги умеет врать лишь себе.