Asche und Stahl

— Эй, бешеная, чего по коридорам ночью шляешься? — Насколько мне помнится, пить воду не запрещается уставом данного заведения, — прозвучал холодный и уставший голос молодой воспитанницы. Детдом. Это ужасное место, куда тебя сослали, как ребёнка врагов народа. Облупленные стены непонятного цвета, то ли блёкло-розового, то ли светло- коричневого. А, может, всё разом? Протёкшие в сырую погоду потолки, которые уже давно требовали покраски, неудобные, жёсткие и омерзительно скрипящие койки со старыми матрасами и вид из окна, в котором виднелась сама безысходность в первозданном ее обличии. Так много грязи и пыли. Хоть бы какая-нибудь зеленая травка пробилась сквозь тонны земли и песка! Пыль здесь была, казалось, вместо воздуха и у местных жителей, наверно, были какие-то другие, не как у всех людей, лёгкие, которые позволяли дышать этой дрянью. Даже подоконник, протертый лишь полчаса назад, покрывался слоем пыли, как будто ветер специально ее принёс, чтобы вызвать гнев злой воспитательницы, которая в наказание за, как она думала, вранье заставляла драить весь этаж. Этот ужасный запах старой затхлой тряпки, пропитанной хлоркой и швабра, с которой занозу можно было принять как пить дать. Воспитанники уже и не помнили, что значит чистый свежий воздух. Впрочем, они ещё много чего не помнили, например, что такое семья, любящие родители, забота, нежность. Каково это, когда тебя любят? У них отняли это, лишили детства. Эти обозленные дети всех возрастов и не менее обозленные надзирательницы-воспитательницы, которые, казалось, ненавидели всех воспитанников. Конечно, ведь это все дети врагов народа. У кого-то родители были богаты (так называемые буржуи нынче не в чести), у кого-то крупные спекулянты, а у кого-то они имели отношения с другими странами, не входящими в Союз. Но ведь это были дети, не заслуживающие подробного отношения, и не важно, кем были их родители, важно то, что они все ещё были людьми, хотя кого это сейчас интересовало… Шёл 1938 год. Уже в 1939 одна воспитанница этого проклятого места сможет уйти отсюда. Сбежать? Нет, ведь бежать отсюда было бесполезно: кругом сплошные степи, степи, одни лишь степи, а удаляясь влево было видно небольшой городишко. В нем жили рабочие, трудящиеся на местном производстве. Полина. Это имя обозначает «солнечная, лучезарная», но об этой девушке так сказать было нельзя, ведь глаза у неё были просто наполнены болью утраты близких. Всего год назад она пережила смерть своих родителей. О, этот кровавый 1937 год, который унёс столько жизней и виновных, и невиновных людей. Репрессии, будь они прокляты! Впрочем, только лишь глаза и выражали хоть какие-то эмоции, а в остальном девушка казалась безучастной и бесчувственной. Совсем маленькие дети даже придумали, будто она ведьма, ведь глаза у неё были зелёные и такие холодные, порой они словно метали молнии! Взгляд будто прожигал ледяным огнем. Такие глаза бывают у человека, который только недавно пережил что-то ужасное и ещё не смирился с утратой. Больше всех ее ненавидели старые надзирательницы, с которыми девушка постоянно вступала во всякие перепалки. Вот чего у неё не отберешь, так это ее цинизма и сарказма, которыми она с удовольствием колола каждую воспитательницу. — Да как ты смеешь мне перечить! Ты ещё не родилась, а я уже здесь трудилась, воспитывала этих никому ненужных детей. Хотя, будь моя воля, я бы не стала тратить силы на них, ведь каждый ребенок — это отображение его родителей. Товарищ Сталин слишком добр к вам, но я научу вас уму-разуму, может, из кого-то вас получится хоть что-то путное! —кричала надзирательница своим мерзким дряхлым голосом. Это была типичная железная леди, которая отдала свою жизнь ненавистной профессии и теперь отыгрывалась на всех за свою загубленную молодость и жизнь. Ну зачем такие люди идут в подобные профессии? Зинаида Карловна, так звали эту женщину. Кроме неё, конечно, были ещё две воспитательницы, но из них троих эта старуха очень выделялась. Характер у неё был просто прескверный! Она напоминала старую затравленную собаку, которой так не хватало новой жертвы. Нет, она почти никогда не била воспитанников детдома, но ее боялись больше других надзирательниц из-за ее вспыльчивого и жестокого нрава. Ох, как же трудно было ей угодить. В комнате все должно было сверкать как в операционной, кровать идеально заправлена, вещи аккуратно сложены, а если у кого-нибудь, не дай бог, что-то было не так, то этот несчастный рисковал услышать в сотый раз тираду о ее добропорядочности, о том, что каждый гражданин Советского Союза должен быть трудолюбив, аккуратен и опрятен и что (о боже мой) из этих детей ничего не выйдет, они пойдут по стопам своих нипутевых родителей. Такие монологи были нередки в этом месте, к тому же были здесь воспитанники, которые специально все делали наперекор старой злобной карге. Естественно, это были ребята постарше. Самой взрослой здесь была Полина, ей было уже семнадцать с половиной лет и терпеть всю это тиранию ей осталось всего полгода, пара других ребят были несколько младше, однако это нисколько не мешало им всем вместе строить мелкие козни ненавистной старой грымзе. Именно этих детей озлобленная воспитательница ненавидела больше всех на свете за их непослушание, безответственность и непутевость, как она сама любила выражаться. Так девушка и прожила эти ужасные полгода, наполненные злобой, тиранией и постоянным контролем. Старая женщина не уставала находить поводы для все новых и новых придирок и всё более жестоких наказаний. Был обычный августовский вечер одна тысяча девятьсот тридцать девятого года, но обычным он был вовсе не для всех: завтра наступит долгожданное восемнадцатилетие. Как долго Полина его ждала! Да, вроде бы полтора года не такой уж и долгий срок, но в этом месте время тянулось неимоверно долго, тем более, когда человек несчастен, время готово не двигаться, замирая, растягивая каждую минуту, превращая в мучительные часы, дни, недели и месяцы ожидания. Но и эти долгие мгновения прошли. Завтра жизнь кардинально изменится. — Наконец-то я смогу покинуть это богом забытое место, наконец-то я смогу жить свободно! — думала Полина. Как же упоительна и сладка ей была эта мысль. Странно, но будущее совершенно не пугало её. — Конечно, врачом или архитектором я быть не могу (все-таки не стоит забывать откуда я вышла), но и с голоду тоже не пропаду. — такие оптимистичные мысли давно не посещали голову девушки, но сегодняшний вечер был чем-то особенным, упоительно-волшебным для неё, в данный миг все наполнялось красками, все приобретало смысл и резон. — С завтрашнего дня моя жизнь повернётся на сто восемьдесят градусов и, надеюсь, в лучшую сторону. — с этой вожделенной мыслью девушка отправилась в прекрасное царство Морфея… Полина открыла глаза очень рано, старые настенные часы мирно тикали, показывая своими стрелками, что сейчас было только полшестого утра. В комнату уже пробирались неуверенные лучи солнца, наполняя комнату желто-оранжевым светом и, казалось, жизнью. Все-таки есть определённое волшебство в ранних утрах, когда солнце ещё не прогрело землю и все ещё чувствуется ночная прохлада, трава, покрытая мелкой росой, звонкое щебетание птиц, ах, как прекрасны их резвые свирели. Только летнее утро обладает подобной романтикой… — Чёрт, уже скоро я сделаю глоток свободной жизни, покину это треклятое место! — радостно прошептала девушка. Сегодня ей было ровно восемнадцать лет и её жизнь уже скоро должна была перемениться. С завтрашнего дня она уже не жалкая воспитанница этого детдома, нет, она свободная молодая девушка, которая покорит судьбу, чего бы ей это не стоило. — Хей, ты что, уже проснулась? — спросила её шестнадцатилетняя Ангелина, пришедшая поздравить свою подругу самой первой. — Да, как видишь, птицы только начали петь, а я уже на ногах, — сказала Полина, лукаво улыбаясь, — я уже и не помню, когда по собственной воле просыпалась так рано. — С днём рождения и, полагаю, днём освобождения, не так ли? — сказала Ангелина, легонько толкнув Полину в плечо. — Как же я завидую тебе, а мне ещё целых два года торчать здесь! — Наигранно-обиженно проговорила девочка, разочарованно вздохнув и опустив глаза. — Не переживай, я дождалась и ты дождёшься. Просто помни, что лучшие годы жизни у тебя впереди. — у Ангелины по щекам покатились горькие слезы. — Как же я буду здесь без тебя, а? — Полина стёрла крупные капли подушечками больших пальцев рук с лица подруги. —  Но ведь у тебя здесь остаётся Макс, а мы обе знаем, что кто-то втрескался по уши! — Тише ты, — смущённо крикнула Ангелина, — услышит ещё кто! —  Я-то молчу, молчу, тем более, что твои щеки говорят гораздо красноречивее меня. — Захихикала Полина, наблюдая за лицом ещё более смутившейся подруги. — Подъем! — раздался грозный и скрипучий голос старой надзирательницы где-то за дверью. — О, а вот и наша гаргалыга объявилась, хоть бы раз проспала! Первое сентября 1939 года, гитлеровская Германия объявила войну Польше, вернее, как объявила, просто напала. Этот день был неимоверно пасмурным и дождливым, тучи чёрной пеленой застилали небо. Грозовые облака медленно плыли по небосклону, как бы намекая, что это начало конца. Шёл дождь, небо будто бы плакало, предвкушая долгие годы войны. Холодная вода омывала землю, давая ей такую нужную живительную влагу. Скоро, очень скоро эта самая земля пропитается вовсе не водой, а кровью… В это время Полина уже покинула детдом и работала швеёй в Подмосковье. Вот она, долгожданная свобода! Да, она жила в зачуханной коммуналке, ее заработка еле хватало на еду, одежду и прочие расходы, но она была по-настоящему счастлива, ведь она вырвалась из того ужаса, из этого ада, в котором варилась нескончаемых полтора года. С каждой своей скромной зарплаты она покупала себе по одной книжке, ведь читать она любила ещё с детства. Собор Парижской Богоматери и Яма, хоть это произведение и считалось непристойным и аморальным, стали одними из любимых книг Полины. 22 июня, 1941 года. Война, затронув большую часть Европы, пришла и к вратам Союза. Никто не ждал подобного исхода событий, народ не был готов, однако нужно было действовать, и действовать быстро. Немцы захватывали все больше и больше земель, казалось, их невозможно остановить, с каждым днём они все ближе подбирались к Москве, неся за собой скорбь и разорение. Зимой 1941 года вражеские войска уже были под Москвой… В 1942 году Полина уходит на фронт. Да, патриоткой своей страны она никогда не была, но сидеть на этом треклятом заводе и ждать шальную пулю в лоб ей тоже не хотелось. Естественно, сразу в бой ее никто бы не пустил и она сначала проходила курс подготовки молодых бойцов. Там их учили лишь по одному звуку различать снаряды, рукопашному бою и стрельбе, учили послушанию и железной дисциплине, которые должен соблюдать солдат. Все эти молодые люди записались добровольцами, даже не подозревая, что их ждёт и, к сожалению, не каждый мог это выдержать. Были даже те, кто был почти ребёнком: вписав в список свою фамилию, они распрощались с детством. — Иванов Петр! — громогласно кричал старшина. — Здесь! — Максим Кожемятько! — Здесь! — отвечал солдат, слишком сильно вытянувшись и задрав голову. — Полина Ленская! — Здесь! — Ее голос, хоть он и не был чересчур писклявым, все же выделялся среди достаточно грубых голосов парней, закрепляя за ней статус белой вороны окончательно. Обучающие курсы давались ей нелегко, да, благодаря своей природной ловкости и меткости она чётко стреляла в цель, однако сверх ранние подъёмы, тяжкие нагрузки и львиная доля стресса все же сказывались на ней. В общем, хоть немного пригодной для службы ее делала лишь поражающая меткость, не каждый матёрый солдат сможет также стрелять. Ох, как же тяжко жить в условиях войны. Но назад пути нет! Через три месяца она с горем пополам закончила эти курсы и их отправили на первое задание. Чего-то сверхсложного им, конечно, не дали, так как они были ещё вчерашние ученики курса по подготовке солдат. Те десять человек, что проходили курс вместе с ней должны были отправиться в ближайшую деревню, захваченную немцами, под видом обычных местных молодых людей и доложить обстановку. Когда они пробирались в деревню, кровь уже стучала в висках и, казалось, густела в венах. Благополучно пробравшись в Нефёдово, бойцы разошлись, предварительно разделив и деревню, и каждый отправился узнавать обстановку. Войдя в поселение, девушка сразу заметила, что оно выглядит чертовски пустынным: одинокие маленькие избы с почерневшими стенами, стоящие достаточно далеко друг от друга, пепел, сохранившийся ещё с прошлых ожесточённых боев, а люди… Боже, какие лица были у людей! Серые, угрюмые, пропитанные ненавистью, они выглядели подобно живым мертвецам, которые жаждут расправы. Девушке казалось, что в их глазах есть что-то хищное, зверское, лишенное человечности. Полина смело и непринуждённо (насколько могла) шла по одной из крайних улиц с кривой земляной дорогой. Вроде бы все было тихо и мирно, людей уже почти не было, лишь одинокие дома с залатанными крышами грустно стояли, образуя какие-то зловещие темные ряды, видно было, что недавно здесь велись ожесточённые бои. — Ja, ja, Natürlich (да, да, конечно) — её сердце будто бы пропустило пару ударов, когда она услышала немецкую речь у себя за спиной. Сердце в буквальном смысле ушло в пятки и замерло, не желая снова начинать биться. — Докладываю, мы обезвредили партизан, действовавших на этой территории, — с некой гордостью объявил солдат через рацию обстановку в деревне своему начальству. — Завтра на рассвете они будут казнены путём повешения. Черт возьми, сколько уже можно пить нашу кровь! — Взвыл солдат, уже закончив «оптимистичный» доклад начальству. — Эти мерзкие партизаны, сколько наших они загубили и сколько ещё загубят. Чтоб они сдохли все как собаки! — сыпал проклятьями немец, удаляясь в противоположную сторону от девушки, чему та не могла нарадоваться. — Неужели партизан обезвредили? Как бы и нас не рассекретили. Как-то не очень хочется испытать радость удавки на собственном горле, к тому же я слышала о допросах, которые производят над пленными: их руки превращаются просто в сплошное кровавое месиво. Первыми вырывали ногти, а уж потом принимались ломать пальцы, надо же, какая схожесть со сталинскими репрессиями, перед тем, как расстрелять, над несчастными порой проводили те же действия, — невольно сравнила Полина, незаметно для врага прокравшись дальше. Думаю, дорогой читатель уже понял, что она знала немецкий и я, как автор, должна рассказать, откуда же он ей известен, не так ли? Все достаточно просто. Девушка свободно на нем говорила, потому что ее этому учили с самого раннего детства. Полинин покойный дедушка был немцем и учил ее языку. О, она помнила эти уютные вечера, когда она, будучи совсем маленькой девочкой, оставалась у дедушки. Он любил пить крепкий черный кофе, маленькой Полине тоже, конечно же, хотелось попробовать, но так как детям кофе нельзя, к тому же настолько крепкий, он наливали ей какао с молоком. Девочка всегда замечала подмену, но никогда об этом не говорила, потому что какао, которое варил ей дедушка, был просто-напросто самым вкусным напитком в мире, если не во вселенной! Так вот, они устраивались в большом удобном кресле и он рассказывал Полине сказки на немецком, а иногда даже читал какую-нибудь книгу. Мужчина, конечно, русский знал, но при любой удобной возможности старался говорить на родном языке. Он скучал по любимой Родине. Как же он был рад, что внучка разделяла его любовь к немецкому, как он любил эти вечера, когда он рассказывал ей истории, что-нибудь читал или учил ее грамотному письму и речи. К своим двенадцати годам девочка можно сказать виртуозно владела языком, дедушка научил ее красиво говорить и писать и был безумно горд собой. Все-таки из него мог бы выйти неплохой учитель. Вернувшись с задания каждый докладывал обстановку в деревне. Один парень доложил, что там не так уж много вражеских солдат, впрочем, как и местных жителей. Возможно, из-за боя полгода назад, где Ивушкин разгромил вражеские танки и едва не погиб, или все же погиб. Это и было основной информацией, больше узнать не удалось. Никто точно не знал его судьбу, Николая считали пропавшим без вести. Тогда разнесли полдеревни, бывший школьный кабинет был разбит в щепки, от изб и ангаров тоже мало что осталось, кроме обуглившихся стен. Но данный посёлок все же не был стёрт с лица земли, некоторые дома даже заново отстроили, однако первозданный вид деревне, естественно, не удалось вернуть. Сейчас он выглядел как-то жутко и тоскливо, можно сказать, что тут прямо пахло смертью и горем. Впрочем, сейчас, во время войны, было важно не это. Остальные докладывали по мелочи, чем занимаются местные жители, насколько агрессивны немецкие солдаты и так далее. — Товарищ Ленская, а вы что-нибудь узнали?  — Никак нет, товарищ старшина! Могу только подтвердить слова предыдущих товарищей! — вскинув голову вверх, отвечала девушка. Полина так и не доложила о русских партизанах, если бы её позже спросили, почему она не рассказала, она бы не смогла сразу ответить на этот вопрос. Но что-то будто бы заставило ее прикусить свой язык. К тому же, они ничем не могли помочь партизанам, а безрассудно бросаться в бой было бы напрасной жертвой, ведь вражеские солдаты намного превосходили их числом и снаряжение, а стали бы мужчины ее слушать? Конечно, нет. Они бы лишь обвинили её в трусости в ответ на её, кстати сказать, разумные доводы. К 1943 году на территории Союза велись ожесточённые бои не на жизнь, а на смерть. Солдаты с обеих сторон жертвовали своими жизнями ради вожделенной победы. А что чувствовала Полина? Посещало ли её чувство эйфории от мысли, что она может погибнуть во славу Советского Союза, готова ли она была с пеной у рта доказывать величие своего государства, была ли готова на смерть ради победы? Нет! Единственным ее желанием было выжить любой ценой, использовать каждую лазейку, чтобы сохранить свою жизнь. Как бы цинично и эгоистично это не звучало, но ведь не всем же быть героями, не так ли? Бездумно записавшись в добровольцы, боясь своего бездействия, она проложила себе дорогу в ад. Или, быть может, она радовалась каждому собственноручно застреленному немцу? Тоже нет, к своему удивлению её даже не пугало море крови, бесчисленные трупы с их восковыми кровавыми лицами и многочисленные ещё живые солдаты, которым, к сожалению, не долго осталось. У них заострялись лица — вот он, первый признак неминуемой смерти. Конечно, железной бабой-Рембо она не была, просто её психика абстрагировалась от ужасов войны, стараясь спастись бездушием и безразличием. Тем более шёл уже второй год, за это время можно было привыкнуть, ведь война — это не только смерть, это ещё и такая жизнь. Но вот было в ней что-то, что отличало её от остальных советских солдат. Что же — у неё совершенно не было чувства патриотизма, этой слепой веры государству. Девушка не верила партии. Она боролась не за Союз, она боролась за собственную жизнь. Именно Полина была тем солдатом, которая не добивала немцев, не несущих ей угрозы. К примеру, был случай месяц тому назад, когда они сражались на открытой местности, немецкий солдат был поражён взрывной волной от гранаты, взорвавшейся прямо перед ним и навзничь упал на землю. По неестественности позы было видно, что ноги его были сломаны, благо осколками парня не задело, он не мог бы дальше сражаться, оружие выбило у него из рук, у немца больше не было никакой защиты, кроме, разве что жалкого ножа. Девушка зачем-то побежала к нему. Нет, она не собиралась помогать раненому солдату, но что-то толкнуло её на этот отчаянный шаг. И когда между ними остался лишь метр она разглядела его глаза. Сколько же муки и боли плескалось в этом взгляде, но читалось в нем и что-то ещё… Ожидание смерти. Мучительное и тяжёлое состояние, в котором тебя переполняет чувство безысходности и какого-то холодного безразличия, граничащим с безумством и отчаянием. Солдат лежал на земле, ожидая смертоносной пули, но её не последовало. Полина прямо встретилась с его удивлённым, пораженным взглядом. «Чего эта русская медлит, что ей нужно? Или простой смерти от выстрела ей кажется мало?» — думал немец, горько ухмыльнувшись. Полина прямо прочитала в его взгляде этот немой вопрос и, слабо улыбнувшись, сказала: «Живи». Не найдётся в мире слов, чтобы описать выражение того шока, отображенного на лице этого измученного войной бойца. Мало того, что русская не убила его, так ещё и на чистом немецком призывала его к жизни! Боже, что творится в этом мире, почему порой действия людей настолько лишены хоть какой-нибудь логики? Но несмотря на шок, немец все же улыбнулся слабой измученной улыбкой и произнес: «Спасибо». Вот как бывает, что даже в таких чудовищных временах люди сохраняют в себе людей. Вот только она не знала, чем обернётся ей это спасение бездействием. Дело в том, что Игорь, один из парней ее команды, видел, пусть и издалека, как она опускает оружие, не убивая врага, а тот в свою очередь улыбнулся ей и слабо кивнул. И, конечно, он заподозрил её в предательстве, ведь в добавок ко всему она никогда не участвовала в разговорах о величии Сталина и могуществе Советского Союза, что было крайне подозрительно. Хотя на данный момент единственным её грехом была жалость. — Ну что, Полина, или мне лучше звать тебя какой-нибудь Паулой, а? Уже и с фрицами договорилась, да? Спелась с этими чертями рогатыми! Немчурой поганой! Сегодня ты жалеешь врага, а завтра что, по своим стрелять начнёшь, сука ты беспринципная! — начал орать Игорь во все воронье горло так, что слюни его забрызгали все, что было в ближайшей доступности от его рта. Все-таки не только у немцев в рядах армии были фанатики, думаю, это все же стоит признать. Раздался звонкий шлепок. Это он дал Полине пощёчину, но то ли не рассчитал силу, то ли действительно хотел так ударить, что из носа девушки тонкой алой струёй потекла кровь. — Эй, ты чего творишь, Игорь?! — Взволнованно кричал Петя, уже бежавший в их сторону. Разве подобает солдату Красной армии поднимать руку на девушку?! — Это уже не девушка, а мерзкая шваль и предательница! — Так, стоп, подожди, кого и как она предала? Давай по порядку. — ошеломленно сказал парень, удивлённый нападкам товарища. — Представь, мало того, что она не стреляет во фрицев, так ещё и мило ворковать с ними вздумала! Это прямой путь к дезертирству! — Если я в чем-то и виновата, так это в человечности! — тихо сказала девушка. Она, конечно, пыталась придать своему голосу стойкой уверенности, но он у неё неумолимо дрожал. — Знаешь, что, Игорь, а я верю ей! Тем более она девушка, её сердцу свойственна жалость. Мало ли что делал и что пытался сказать этот фриц! — Да-да, никто в её окружении не знал о том, что она владеет немецким языком. Но сами подумайте, она ведь дочь врагов народа, если ещё и узнают, что она свободно говорит по-немецки и кем был её дед, то подозревать в измене её будет каждый второй, если не каждый первый. Поэтому Полина предпочитала молчать об этом, держа язык за зубами. 15 марта 1943 года. Немцы заметили небольшую группу солдат, остановившихся на ночлег, ещё ночью, однако напали только утром. То ли они хотели взять честный реванш, то ли просто составляли чёткий план действий. Первым глаза открыл старшина, сразу заподозрив что-то неладное, вот чуяло его сердце беду, хотя вокруг было тихо, даже, наверно, слишком тихо. Мёртвая тишина. Поздний ещё зимний рассвет затронул небо, серебристый снег сверкал под ногами, создавая пока неясные ослепляющие блики, стояли массивные сосны, прикрывая людей от ветра, в воздухе чувствовалась свежесть, однако в этом самом воздухе витало и что-то ещё. Какая-то неуловимая опасность и тревога, заставляющая сердце биться чаще. Вслед за старшиной проснулась и вся группа солдат, они тоже чувствовали чьё-то присутствие, было такое ощущение, что позади стоит костлявая и дышит тебе в спину, простирая свои бескровные руки. Бойцы медленно и без резких движений, словно не подозревая, начали осматриваться, чтобы предсказать, с какой стороны нападёт враг. Один парень не выдержал такой нагрузки на психику и резко схватил свое ружье, нацелив его куда-то в лес, тем самым дав немцам команду наступления. Уже через мгновение от тихого мирного утра не осталось и следа. Первая пуля досталась парню, схватившему оружие, она прошла сквозь сердце навылет. Бой, уносящий жизни… К такому нельзя привыкнуть ни за год службы, ни даже за пятилетку. Солдаты самозабвенно отстреливались, хоть и были окружены. Впрочем, а что им ещё оставалось? Сложить лапки и сказать: «Убивайте меня, я сдаюсь?» Нужно было бороться, бороться до конца! Да, сугроб не самое лучшее укрытие, он практически не защищал, однако это лучше, чем ничего. Полина спряталась, словно в окопе, отстреливаясь оттуда. Это было разумнее, чем просто стоять и стрелять, подставляя своё тело под пули. Все-таки цель была не только убить врага, защититься, но и выжить. Старшина стоял спиной к вражескому солдату, что давало беспрепятственно его убить, благо девушка заметила это вовремя. Немец уже прицелился, но не успел совершить содеянное, потому что пуля пришлась ему точно меж бровей. Он даже вскрикнуть не успел, просто навзничь упал. Удивительно, как быстро жизнь покидает человеческое тело. Нескольких парней из команды уже не было в живых, их кровь окропила белоснежный снег, отбиваться было все сложнее и сложнее. Русские были окружены, им был отрезан путь к отступлению, все, что им оставалось — это стойко и смело отстреливаться, пока не закончатся пули, а там будь, что будет. Если они умрут, то умрут как солдаты! Раздался щелчок пистолета, однако выстрела за ним не последовало. О, эта страшная секунда, когда ты теряешь последнюю защиту. Тоненькая ниточка, соединяющая тебя с жизнью неумолимо рвётся, оставляя внутри лишь пустоту и отчаяние перед верной погибелью. Тихий хруст снега, тупая боль в затылке и темнота — последнее воспоминание девушки…