Первый

Слезы льются под белым древом с кровавыми листьями. Вместе с последней начинают сыпаться на землю кости: вороньи черепа с тремя глазами, волчьи и еще чьи-то, огненные, выжигающие землю, — древо скрывается под ними и затлевает, а пепел обращается камнем. Сны начали приходить к нему с первого дня, как он и его люди явились сюда. Были они первыми так далеко на севере, но холода все еще не настигли их, во славу богам, а сами они все никак не могли настигнуть лесных порождений. На север отправилось не одно племя, но лишь они забрались так далеко. Не любопытство гнало их — чужие земли за горизонтом давно отучили любопытничать многих… кроме их сыновей. Тридцать рассветов назад сыновей племени, плоть и кровь всех мужей, разорвали на части дикие лесные твари, а тела развешали по роще с костяно-белыми деревьями и кровавыми листьями. Многое детям леса прощалось: вспуганные лошади и скот с порченным молоком; вечно мокрые дрова и хворост, крики в темноте и их схватки с лесорубами. Но простить смерть детей своих, будущих воинов, охотников, мужей, им не смогли. На этих землях они останутся: их старый мир сгинул. Нельзя, чтобы потомки их оставались неотомщенными, так и они, и даже память о них сгинет вместе с их миром. Огромные факелы пылают среди гор и истекают огненными струями.Осколок вылетает из жерла и летит в бело-синее небо, вдаль, деля небеса надвое а затем раскалывается, и кусок исчезает в белой мгле. Он видит сны, остальные — нет. Но все продолжают звать своих богов, словно за всеми лесами, горами и морем их услышат. Они забыты здесь. Он это знает, прочие — нет. Никто не знает. Он не рассказывает: его могут посчитать перевертышем. Предателем. Сжечь или распять как птицу. Они уже вырезали сердце самому слабому, за то, что потратил последнюю стрелу с бронзовым наконечником впустую. Стрела предназначена была жертвенному зверю, не дереву, в итоге в жертву принесли его. Самый молодой из них… Говорил, что волк тот словно играл с ним, видел его, и знал, когда сорвется стрела, вот и прыгнул в сторону, а его не тронул. Боги не послали им ни дичи, ни ясного пути за его кровь, лишь лес зашелестел, да птицы закричали разом. Корона из рогов на мощной голове, но вместо костей у человека — тростинки, вместо глаз — бельма, а вместо кожи — вино да жир. Он сидит, и сочится жиром и кровью. Встает — и сгнивает на глазах, распадаясь на толстые куски. Он еще не понял, что лес говорит с ними. Умеющий слышать услышал бы о том, в какую чащу они идут. Что рядом с ними все кружат лесные дети, не показываясь уже десять солнц, лишь завлекая вглубь и отрезая тропы назад. Вскорости лес начали их забирать. Сначала тех, кто шел позади. Потом — идущих в центре, с факелами и копьями, ибо тьма в густых ветвях иногда была сродни ночной, а копья… Копья да луки были их главным орудием еще в старом мире, ни к чему новому привыкнуть они не успели. Каждый мог просто шагнуть чуть в сторону — и вот плащ из шкур уже укрыт листвой и ветвями, а затем пропадает вместе с человеком бесследно. Забирал лес и тех, кто пытался искать пропавших. Их тоже было много: яростных, с холодными сердцами, испуганных. Все манились лесом или же слышали детей леса в ветвях и на тропах, вот и бежали за ними, как бежали за сынами и братьями. И тоже сгинули. Но прочие шли, пока не добрались, наконец, до лугов и камней, курганов с белыми древами, каждое из которых смотрело на них кровавыми глазами. Каждое такое древо они раньше вырубали, а место сжигали подчистую, но здесь и ста лет не хватило бы со всем управиться. Долго вели их дети лесные, пока, наконец, не загнали. Так их осталось лишь десятеро. Вождь, воители и сам он — ни духостранник, ни охотник, ни вождь или рука вождя, а всего лишь воитель с копьем и кинжалом на поясе. Но почему он видел все, что не видели прочие? И почему не то, что сейчас и здесь, а лишь далекие видения не то о минувшем, не то о грядущем, не то об их мире, не то о преисподниях. На тридцать первый рассвет и четвертый сон он решил сам шагнуть вперед. Все самые храбрые уже сгинули, остальных ждет такая же судьба. Но эти видения даны ему для чего-то. Сны — не лес, пусть и пропадет, в свое тело дух всегда найдет дорогу. Так он думал, засыпая на белых корнях с прочими. И сделал шаг вперед. Своды пещеры темны, и все в белых корнях. Белых, как кость, там, где огонь до них не добрался. Пока что. Позади слышен грохот камней и крики. Не его людей, нет. Его люди невредимыми пробираются по пещерам недалеко от главного их селения с детьми и женами, изгоняя этих демонов. Детей лесных, последних из живущих. Он не ведает, откуда знает это. Впереди чернота, но факел развевает ее, и темнота отвечает ему тонкими криками и яростным шипением. Одни жмутся к сводам, обнажая каменные кинжалы, другие мертвы. Одна прыгает на него с криком, и ее оружие, падая, отражает свет, тьму, ее золотые глаза, и его — темно-зеленые, почти карие. Она метила в спину — и промахнулась. Третьих, в корнях, он замечает лишь после того, как они вперяют в него свои белесые взгляды. Они видели его там — и здесь. Этот сон дорого обошелся ему: проснулся он от горячей крови вокруг и воплей. Они видели меня. Все Дети разом пришли сюда, наигравшись. Он хватает копье из рук павшего воина, но как поможет древко и бронза против тьмы и ветра? Против шороха и земли? Никто не знал. Все бравые мужи, храбрые воители могли лишь кричать и хлебать свою кровь вперемешку с землей. Но к нему самому даже не притронулись. Его оставили в живых под белым древом с алой от крови землей и кроваво-красными листьями, и он впервые чувствует холод. Холод заползает под шкуры и мех, под льняную ткань и кожу, под страх и жажду остаться дышать, пусть даже единственным. А за холодом пришли все Дети сразу: невысокие, с зеленой и темной кожей, как кора, золотыми крапчатыми глазами. И они боялись еще больше, потому и выглядели злыми и отчаянными.Зачем оставили его? Это все сны… Их страх был слишком огромен для таких маленьких существ: он тек вместе с соком по корням, стучал в земле и ветре. Скрипел в веревках, которыми его привязали к тому же древу. В кляпе у него во рту. В их шепоте у камней. Наконец, их страх он видит в золотых глазах и блестящем кинжале, что рвет его кожу и ломает грудь. А за страхом приходит боль. Едва коснувшись кожи, камень рушит на него огонь, дым и гарь, пекло и лязг стали по камню, брань и резкие, резкие, резкие звуки больших двуногих уродов с края света, выжигающих их мир. За ним приходит пульсирующая боль во всех разрубленных, обломанных костях (или были это ветви всех деревьев разом); он кричит — и сотни тупых, зазубренных стрел рвут плоть на части, сдирают кожу, но хуже всего огонь. Огонь земных недр, навеки замерший в ледяном острие кинжала у него в груди, не способный больше обжечь. А от него по всему телу расползаются стылые нити, и горячая кровь, горячее сердце тоже застывают навеки в холоде. Все это валит его в пустоту, перед глазами летят огромные огненные твари и люди, огромная стена изо льда, уходящая в небеса, яркие синие звезды в небесах и на земле, годы тьмы и сотни лет солнца. Быть ему первым из немногих, и быть ему мужем вьюги и отцом смерти. Тысяча тысяч закрытых глаз будет у него и тысяча спадающих шкур. Зеленые леса в вековых снегах. Крики боли и кровавые пелены, затухшие костры и босые следы на снегу. Его племя…нет, нет больше у него племени. Матери, отдающие ему детей, дети с синими глазами, белой кожей и костяными волосами. Огромные волны захлестываю землю, пески и земли дрожат, погребают в себе бегущих людей. Два дракона ревут над красной скалой, и люди рукоплещут им, кидая в воздух цветы. Мать воет над тремя саванами, слезы жгут ей щеки, а вокруг только кости и мечи. Волк с пустотой вместо морды ревет под белым древом. Серый мир с ядовитым воздухом; реки кипят, небо горит, люди грызутся как крысы, всюду люди… . Быть ему королем, пред которым никто не преклонит по своей воле колено. Быть ему властным над холодом и снегом, быть ему неопалимым и смерти неведующим, быть ему кровью за кровь.Сломанный вороненок, распластанный на земле. Кричащие всадники на пылающих руинах. Черная сталь под красной сенью. Быть ему королем холодной ярости, ибо холода боятся они, так убоятся и его. Оставят чужие земли, сгинут в своих краях. Он видит все прошедшее, обещанное и несбывшееся. А затем он видит и слышит все и всех вокруг себя. Теперь он понял голос леса, его ответы, его слова и рассказы, ибо Дети Лесные пели так же, как поет в мире ветер, капли, хвоя и листья. Его разум полон всем-всем зеленым и белым миром вокруг него, а сам он чувствует себя в ветре, деревьях, водах. Чувствует он и других. Они больше не поют, они замолкли и смотрят на него отовсюду. Это они сделали, они сделали меня всем миром, они сделали... И тут же он содрогается от ударов: там, далеко-далеко… Его глазами стал лик белого древа, но все, что он успел увидеть – топор и огонь, мечи и ямы с кольями. Он слышит визг умирающего зверя, и тут же его глазами становятся волчьи глаза. Потухшие глаза. Он забирает новую шкуру полностью, но где-то в глубине скулит умирающий. Волк или один из них? Дети леса не исчезают в посмертии, они становятся зверем и древом, ветром и камнем, но это дитя, первое из многих, ждала мгла. Он прыгает через огонь на людей, кричащих от ужаса и роняющих оружие. Прежняя стая видит его и бросается в рассыпную. Пламя жжет его, но не останавливает. Мертвый волк рвет и мечет, рассекает глотки и вырывает руки одним поворотом морды. Рвет, ревет и мечет, пока не остаются только красные листья и красная кровь… а его шкура снова меняется. Сейчас он снова человек, но это тело ему не нравится, ни это, ни еще пятеро.Это не я. Он вырывается, не слыша их затихающих страхов, представляет тьму, и тьма наступает, и все падают наземь. Нужно вернуться. Но куда возвращаться? Вспоминай себя. Нужно собрать себя. Где же? Где чувствовать себя? Он везде сразу – и нигде. Слышит лес и свои мысли, и не слышит ничего. Его разум ему не принадлежит более, он полон всем-всем миром. Вспоминай и лети. И он летит. Не на воспоминания – на голос. Настигает его и вспоминает ту тьму в другой шкуре. И призывает темноту. Так исчезло второе дитя леса. Ему же теперь дали целый мир – светлый и темный, холодный и жаркий, зеленый и белый, мир, в котором ему одному было место. В который его позвали, чтобы изгнать других. Слепых, глухих, жестоких. Боящихся холода, не умеющих управляться с огнем. Стоило понять это – и он снова видит своими глазами, ощущает свое тело. Или нет? Он встает с корней: его веревки лопнули. Он делает шаг – и не слышит его. Весь мир слышит, а своих шагов – нет. Дети Леса больше не смотрят на него: они бегут. В этом мире они не единственные. Он вновь обращается к деревьям: в той выжженной роще лишь тела да угли, но чуть дальше… …Мертвый волк… растерзал… глаза синие… у них тоже… сожгите, сожгите все… уходим отсюда, уходим с севера. Значит, Севера они боятся теперь. Пусть так. Он все шагает себе, и поет северу. Поет снегу, поет холоду. Смерти поет.