Soul Knights 3: Грезящий Владыка

Куришима пришла к нему во сне. Юмэ знал, что спит, но при этом ему казалось, что этот сон имеет какое-то значение, будто отражает реальные факты. И потому дальнейшие события оставили на его сердце новый шрам. Куришима долго смотрела на него, а он смотрел на неё, но не видел её лица. Оно было размыто. Всё, что ему удалось разглядеть — едва заметное хмурое выражение, словно изогнутая в печали или недовольстве полоска рта. Увидев её, Юмэ захотел помочь — обнять, сказать несколько ласковых слов… Но не мог. Как бы он ни старался, дотянуться до Куришимы всё равно не получалось, будто его руки сковали невидимые оковы, или сама Куришима всё больше отдалялась, желая отстраниться. Тогда Юмэ приложил ещё больше силы и внезапно осознал, что рыдает и вопит. Руки, которые он тянул к любимому лицу, вдруг налились тяжестью и болью, и вместе с ними пришло чувство обиды, злости и одиночества. Если бы эти эмоции выходили из него слезами, ему бы не хватило века рыданий, чтобы от них избавиться. Они были настолько сильны, что он просто не мог сдерживаться. Наконец, Куришима отвернулась, а затем начала отдаляться. Юмэ продолжал тянуть к ней руки. Он уже не понимал, хочет ли помочь ей или молит о помощи, которая нужна ему самому. «Нет… Прошу… Пожалуйста… Не уходи! Не бросай меня! Спаси… Умоляю…» Но Куришима продолжала отдаляться и вскоре исчезла в темноте. Юмэ остался совсем один. Он закрыл глаза, чувствуя, что солёные потоки не перестают окроплять его лицо. Однако через мгновение он вдруг ощутил, что больше не один. Его больше не терзал холод. Это чувство заставило его поднять веки и оглядеться по сторонам. Он ещё не понимал, что происходит. Он шёл вперёд по прекрасному сказочному лесу. Листья и цветы на деревьях, травинки у ног, кустарники и растущие на них ягоды отражали солнечные лучи, создавая пейзаж, подобный которому Юмэ никогда не видел — ни в жизни, ни во сне. Даже в мире грёз он не мог представить столь очаровательной картины. Перенестись в такое место после холодной темноты было неожиданно приятно, и окружающая обстановка невольно внушила Юмэ спокойствие. По мере продвижения вперёд тропинка перед ним зарастала, становясь всё менее заметной, до тех пор, пока совсем не исчезла. Но почему-то Юмэ был уверен, что ему нужно идти вперёд и потому не посмел оборачиваться. Наконец, ветви расступились, открывая мир, укутанный тёплым закатом. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась низина, заросшая густым, но светлым лиственным лесом. Округлые холмы то и дело возвышались над этим зелёным морем, напоминая острова. Сверкающим солнечным светом лес был бы красив в любое время суток, но лишь тогда, на закате, его великолепие раскрывалось путнику, будто идеальное произведение зрителю, и Юмэ был счастлив быть этим зрителем. — Эрих Мария Ремарк говорил, — начал до боли знакомый голос. — «Вечером мир всегда прекрасней». Должно быть, поэтому ты так сильно влюблён в закаты? — когда Юмэ не ответил, вернее, не смог найти слов, знакомый голос продолжил: — Я тоже их люблю… Должно быть, поэтому солнце здесь никогда не садится. Помню, в детстве я могла часами играть, пусть даже и одна, а когда солнце всё-таки заходило… — внезапно голос наполнился совершенно неподвластной описанию печали. — Мой маленький мир, мир, принадлежавший только мне, вдруг разрушался. И мне приходилось ждать. Ждать бесконечно долго, пока он родится вновь. Мир, в котором я была по-настоящему счастлива, существовал всего лишь несколько часов. Жизнь в иное время была для меня подобна пытке. Юмэ молча сел рядом и наконец нарушил молчание: — Так значит, ты всё-таки человек. — Я этого не говорила, — ответила Ангел, повернув к нему голову. — Я не по истории твоей это понял, — продолжал Юмэ, будто не слышал последних слов собеседницы. — А по человечности, заложенной в твоих словах. Давно нужно было заметить. Прости. На сей раз Ангел ничего не ответила. Она лишь смотрела на Юмэ из-под полуоткрытых век, будто испытывая, затем повернула голову и снова устремила взгляд вдаль — в сторону разноцветных облаков. — Я соскучился, — сказал Юмэ, когда молчание стало невыносимым. — Не думал, что без тебя будет так тяжело. — Ты много страдал, но, увы, всё только начинается. Я могу лишь пожелать тебе удачи. Не могу сказать точно, вернусь ли я когда-нибудь к тебе. Я бы хотела, но… Юмэ не стал мучать её расспросами на эту тему и потому позволил молчанию снова воцариться между ними. Сидеть вот так и без лишних слов наслаждаться пейзажами сказочного леса было здорово. Жалеть приходилось лишь о том, что сны не могут длиться вечно. — Пока что это самая красивая душа, которую я видел. — Почему ты так уверен, что это душа? Тебе просто снится сон. Взгляни, — с этими словами Ангел указала на руки собеседника. Оглядев их, Юмэ понял, что они человеческие. Тяжёлой брони соул найта на них не было. — И всё равно, — сказал он, продолжая разглядывать свои ладони. — Не может быть это просто сном. Ангел улыбнулась: — Самые прекрасные миры рождаются именно во снах. Отняв, наконец, взгляд от рук, Юмэ поднял взгляд и снова обратился к ней: — Мне нужна помощь, — он сделал короткую паузу. — Если честно, я не знаю, что делать. — Ты действительно хочешь знать, что я об этом думаю? — когда Юмэ кивнул, из облика Ангела, наконец, испарилась вся романтичная рассеянность и сонливость; она будто вновь стала самой собой: — Настала пора для самой главной битвы, — сидя на земле, Ангел обняла одно колено руками и прислонила к нему висок, глядя на Юмэ. Отчего-то в её голосе воскресла былая сила и наставническая мудрость. — Отправляйся туда, рыцарь, где они тебя ждут. Сразись. Выиграй или проиграй. — Сразиться, — Юмэ почувствовал укол где-то в глубине сознания. Он будто забыл о чём-то очень важном, а теперь вспоминал благодаря словам Ангела. — Сиви… Хора… Бой ещё… Не окончен. — Он только начинается, — Ангел медленно кивнула и завершила свою речь: — Ступай, рыцарь, и победи во имя собственной души! Пришла пора покинуть этот прекрасный мир и окунуться в мир страданий, где ты найдёшь ответ на главный вопрос: Удастся ли тебе победить.

***

Он находился на грани меж сном и явью, мучаясь, страдая, забываясь. Ему хотелось провалиться в грёзы и одновременно скинуть их с себя, вернуться в реальный мир. Он не знал, чего желает на самом деле, и эта мучительная неопределённость терзала его. Он устал от воспоминаний, мыслей и образов, возникающих, танцующих перед глазами. Их было так много, что они разрывали сознание, а душа была готова треснуть от избытка чувств, ему не принадлежавших. Он уже был не он. У него даже не было имени и не могло быть. Вернее, в нём сочеталось слишком много имён. Как же его тогда называть? И кем он сам считал себя? Пространство вокруг него двигалось. Ветер дул в лицо. Слышалось дыхание людей. Кто они? Где он был? Кем он был? Чем он был? — Арасияма*. Конечная, — оповестил внезапно возникший голос на языке, который казался незнакомым, но при этом на удивление родным и понятным. Люди вокруг закопошились, засопели сонно и недовольно. Будто повинуясь стадному инстинкту или неведомому веянию, он встал и пошёл вслед за ними. На коленях у него лежал рюкзак, и он надел его на плечи, прежде, чем выйти. Казалось, внутри него бушевал ураган, но стоило ему окунуться в мир солнечного света и тепла, проникновенного птичьего пения и ласкового ветерка, как ураган утих. Четыре владыки, сражавшихся за власть над его измученной душой, замолчали, любуясь окружающими красотами. Остался лишь пустой сосуд, вмещавший этих владык, утихомиренных на время. Люди медленно разбредались кто-куда, и он растерялся. Ему нужно было идти по собственному пути, но он его не знал. У каждого из четырёх владык была своя цель, однако, он не мог подчиниться всем сразу. Кто-то должен был победить. В итоге победил самый слабый из них, почему — неизвестно. И тогда сосуд вспомнил, зачем прибыл в этот мир солнечного света и птичьего пения. Его цель была так близка, что он не мог не испытывать радости и скорби, какими не полнилась его душа уже очень давно. Мучительный путь в неизвестность превратился в непринуждённую прогулку. Он впервые за долгое время смог насладиться простыми радостями человеческого мира, которые встретили его ещё на выходе из автобуса, но как будто стали ещё прекраснее с тех пор. Спустившись по пологому склону в окружении многовековых деревьев, он вышел на опушку и увидел вдали знаменитые бамбуковые рощи Арасиямы. Они выглядели так, будто их не волновали минувшие века. Они росли на этом месте до того, как родились небоскрёбы Токио и Осаки, и будут продолжать расти даже после их исчезновения. Их вид вселял невероятное умиротворение. Сместив взгляд влево, он заметил городок, разместившийся неподалёку от рощ. Вид крохотных старых домишек заставил его сердце трепетать. Вот, куда ему было нужно! Вот, куда он держал путь всё это бесконечно долгое время! Позабыв обо всём на свете, он, будто ребёнок, побежал вниз, перепрыгивая через ветки и камни. Ему хотелось кричать и смеяться, но в конечном итоге он так и не понял, звучал ли его голос в голове или на самом деле — настолько ему было хорошо в тот момент, несмотря на жажду, жару и усталость, и на затаившуюся в сердце тьму. Он был дома. В просветах между деревьями появились первые дома. Город не начинался резко, не было у него крепостной стены, как у давно забытых средневековых построек. Домики будто выплывали из колючей чащи и становились всё многочисленнее по мере углубления в город. Помимо крохотных хибар начали появляться здания побольше — магазины, больницы, полицейские участки и школы. Он знал здесь каждый уголок, каждый сантиметр, и всё здесь было таким родным и прелестным! Вокруг не было людей, и он позволил себе закружиться, украсив при этом своё лицо искренней улыбкой, в которой читалась величайшая любовь и жажда жизни. Пока на свете существовали такие места, пока он мог возвращаться к ним снова и снова, ему хотелось продолжать свой путь. Однако, дорога его была дорогой скорби, и он не собирался забывать об этом. Но даже не смотря на то, что домой его вернуло настоящее горе, он не мог нарадоваться. Улыбка рождается даже в моменты величайших печалей. И поэтому он шёл по улице, сдерживая желание улыбнуться во весь рот, и лишь приветливо кивал проходившим мимо горожанам, чуть-чуть приподняв уголки рта. Одни смотрели на него вопросительно или даже со злобой, другие отвечали взаимностью. Ему было всё равно. Он хотел только одного: дарить этим людям свою теплоту. Время шло, и огонь в нём постепенно потухал, уступая место осознанию. Он всё ещё был безумно рад, но нашлось в его сердце место и для затаившейся скорби. Он знал, куда идёт, и был намерен подготовиться. Он не собирался покупать специальную одежду или что-либо ещё. Подготовиться нужно было морально. Он должен был искренне скорбеть, не теряя при этом головы. Именно этого он боялся больше всего — сойти с ума, когда снова увидит её.

***

Он сидел на автобусной остановке, прислонившись к стене. По пластиковой крыше неспешно стучали дождевые капли. Его глаза были закрыты. На губах осталась тень былой улыбки, не менее искренней. Он выглядел как человек, вспоминающий что-то хорошее, схоронённое в его сердце, но понимающий при этом, что этого уже никогда не вернуть. Некоторое время он просто прислушивался к шёпоту дождя, ветра и разговорам последних птиц, не успевших спрятаться. Затем медленно открыл глаза, выпрямился и посмотрел вперёд, будто настал час, которого он давно ожидал. Он встал и пошёл вниз по улице, в сторону леса. Постепенно серые здания и маленькие домишки сменились стволами деревьев, а затем — надгробьями. Десятки выстроившихся беспорядочно столбов, украшенных иероглифами и цветами, встретили его на кладбище. Болезненное осознание неизбежности смерти посетило его разум, и на лице возникла улыбка бессильного человека. Он покачал головой и пошёл дальше. Ещё до того, как он увидел толпу людей, его слуха достигли дрожащие голоса и плач. Одна из семейных могил была раскопана, и вокруг неё столпились люди — кто в траурных чёрных нарядах, кто в обычной одежде. Многие из них уже успокоились и стояли с грустными, серьёзными лицами. Но несколько женщин у самой могилы всё ещё рыдали. Та, что была помоложе, причитала: — Ах, доченька моя… Доченька… Вдали от остальных стоял мужчина примерно её лет. Он не рыдал и не издавал, кажется, никаких звуков, но по его лицу вместе с каплями дождя скатывались слёзы. Через несколько минут он подошёл к рыдавшей женщине, приобнял её за плечи и отвёл в сторону, шепча ей что-то на ухо. После этого и остальные начали отходить от могилы. С того расстояния он увидел сосуд с прахом. Много же у них было общего. Они оба вмещали того драгоценного человека, которого потеряли. Люди молились, плакали, то подходя к могиле, то отходя от неё, пока прах наконец не уложили в крипту. Сосуд никто и не заметил. Он так и простоял вдалеке до тех пор, пока все не разошлись, поддерживая друг друга и говоря слова ободрения. А у него, между тем, была своя, особенная скорбь. Когда кладбище совсем опустело, он, оставшись наедине с мертвецами, направился к недавно закопанной семейной могиле. На столбе, сверкающем свежей серостью, значилось: «Нагиса Оониси»**. — Вот как… — усмехнулся сосуд. — Так значит, теперь ты стоишь на побережье. Ожидаешь корабля, на котором уплывёшь в новую, лучшую жизнь? *** — спросил он и тут же ответил сам себе, опустив взгляд к земле: — Кто знает, кто знает… Он сел на колени, сложил ладони вместе и долго, невероятно долго молился, не меняясь при этом в лице, не плача, не всхлипывая, не шевеля ни единым мускулом. На его лице играло выражение какого-то странного и даже неуважительного спокойствия. Он слишком устал страдать по ушедшей, чтобы продолжать заниматься этим даже на её могиле. Сосуд остался наедине с молчаливым прахом, и пока они безмолвно общались, солнце успело совсем исчезнуть, а тучи отступили, унося с собой дождь. На город опустилась тихая звёздная ночь, такая ночь, в которую хочется остаться на улице и никогда не заходить домой. Не было ни единого неприятного дуновения, способного натолкнуть на мысль о скорейшем возвращении. Закончив с Аей, сосуд встал на ноги, поднял взгляд к звёздам, расставил руки пошире и отдался этому небу. Ему было так хорошо и так плохо одновременно, так тоскливо и так легко. Его больше ничего не держало, и не было чего-либо, способного дать ему новый смысл. Испытывая это болезненное осознание, он чувствовал, как уходит, исчезает вдали, стремясь попасть на забытое всеми побережье и уплыть вместе с ней. «Я должен уйти… Должен последовать за ней. Но я… Не могу. Это так сложно…»

***

Юмэ шёл вперёд, сгибаясь под порывами беспощадного ветра. Вокруг было всё то же до боли знакомое пространство меж душами, чьё небо усыпали мириады фальшивых звёзд. Однако, ещё никогда Юмэ не натыкался на такое сопротивление. Что могло случиться? Что повлияло на этот тёмный, молчаливый мир? Быть может, Юмэ просто осмелился идти туда, куда путь был закрыт? Странно, но он не чувствовал себя одиноким. Не то что бы с ним были верные друзья или товарищи, но он ощущал присутствие трёх могучих существ — не приятелей, но и не совсем врагов. Кто они? Зачем они шли вместе с ним? Ради чего покоряли эти тёмные пустоши, усыпанные ветрами? Юмэ старался захламить своё сознание вопросами, которые, быть может, его интересовали, но не так сильно, чтобы он придавал им истинное значение. Он старался думать только потому, что хотел отвлечься от испытания, обрушевшегося на него за пределом мысли. Хотелось поскорее пережить его, как-то скоротать время, пока ветер не уляжется. Однако, именно мысль стала для него величайшим капканом. Чем дольше он размышлял, пытаясь найти решение, тем глубже увязал в болоте собственного разума. Юмэ понял это лишь в тот момент, когда достиг врат души, к которой всё это время шёл подсознательно — грустной, пустой души. Она напоминала город, покинутый жителями второпях. Вот только ни домов, ни других признаков проживания людей не было — лишь едва заметный дух, будто призрак, свидетельствовавший о том, что всё-таки когда-то давным-давно люди здесь жили. Виной тому — увядающая душа, запертая в немощном теле, с каждый днём становящаяся всё слабее и всё менее человечнее. — Вот она, Алькор, — заговорил внезапно чей-то чужой, но отдалённо знакомый голос, — будто давний друг внезапно выплыл из пучины забытых времён. — Вот она, твоя душа… — Она довольно жалкая, — усмехнулся ещё один знакомый голос. — Были бы тут ужасы какие — ещё куда ни шло. Но она, знаешь… Такая пустая. Такая грустная. Нет ничего печальнее пустоты. Согласен? Этот вопрос Юмэ так и оставил без ответа. Оглянувшись по сторонам, он не увидел владельцев голосов, но они говорили совсем рядом, под ухом, так, будто стояли совсем близко и были готовы вот-вот положить ему руки на плечо в жесте сочувствия. Юмэ вспомнил, что много раз слышал эти голоса, в том числе и в реальности… «Но кто вы? Кто же вы?!» — хотел было воскликнуть он, но на деле лишь воздвигнул взгляд к серому пасмурному небу и разомкнул ладони, будто хотел вонзить когти в нечто нематериальное. Они ему не ответили. Оставили в проникновенной тишине. Но он всё ещё ощущал их присутствие. Они были совсем рядом — казалось, протянешь руку и сможешь коснуться их молчаливых тел. Они были такими желанными, такими родными, но при этом далёкими и холодными, практически незнакомыми. Противоречивые чувства снова принялись терзать Юмэ. Он боялся владельцев голосов и невероятно сильно хотел к ним прикоснуться. «Кто вы?.. Мои… Внутренние демоны?» «Возможно» — усмехнулся голос. Обрадовавшись, Юмэ начал задавать сотни других вопросов, но не получил ответ ни на один. Молчание сломило его, и он упал на колени. «И чего я так обрадовался его ответу?.. Что он мне дал? Ничего!» — с этим безмолвным восклицанием Юмэ взмахнул мечом и со всей силы вонзил его в землю. Казалось, в его жилах в тот момент текла чья-то чужая сила. Раскололась земля, омытая разноцветным сиянием, и в тот же миг Юмэ снова упал на колени, приложив свободную руку к сердцу. «Что это?.. На душе вдруг стало… Так больно…» Он не предал значения словам голосов и только после этого удара в полной мере осознал, что они имели в виду. «Моя… Моя… Моя! Только моя! Моя… Душа…» И как только к нему пришло это болезненное осознание, он не остановился, не приласкал рану, оставленную на его собственной душе, а продолжил, с ещё большим рвением, терзать плоть, рождавшую внутри него чувства и веру. Он ненавидел её и, кажется, был готов от неё избавиться, потому что очень устал. Устал. Устал думать. Устал страдать. Устал любить и устал ненавидеть. Устал чувствовать. Хотел бы он стать пустышкой… И, как только эта мысль пронеслась в его голове, он взглянул на свой меч, взял его обеими руками. Он почувствовал, как сильно они дрожат, но всё равно продолжил. Молчаливое серое поле накрыл вопль настолько ужасный, что, казалось, он принадлежал не человеческому существу. — Хватит. Твой противник — я. Юмэ медленно поднял взгляд. Первый голос, обращавшийся к нему из неведомой дали, наконец, стал настолько реальным, что в его существовании не приходилось сомневаться. Его владелец стоял рядом и смотрел на Юмэ сверху-вниз. Его поза и этот взгляд… Всё в нём взывало в к бою — даже зелёная броня, напоминавшая стебель колючей розы Первый владыка.