Soul Knights 3: Грезящий Владыка

Приятная усталость окутала Юмэ, когда он лёг в прохладную кровать и отдался благословенной летней ночи. Давно он так не уставал, а всё потому, что до этого дня бесконечно долго не гулял, как в детстве, с дорогой подругой, не дурачился до темноты и не говорил обо всём, о чём хотел. В будни усталость уничтожала его, летом — будоражила и заставляла с едва сдерживаемым восторгом ожидать прихода нового дня. Юмэ думал об этом, готовясь ко сну, но последняя мысль его угасла в тот момент, как голова коснулась подушки, и он провалился в долгожданный сон. Привычный пейзаж встретил его, по-прежнему страшный, но всё-таки уже хорошо знакомый и потому не особо трогающий за душу. Встревожило только одно: в мире собственной погибающей души Юмэ был совсем один. — Эм… Хора? — громко обратился он к сияющей пустоте, но она молчала. Юмэ медленно зашагал к краю глыбы, парящей в бесконечной тьме, обыскал все закутки вокруг, затем сел на каменное возвышение и задумался. Куда мог подеваться Хора? Что с ним могло случиться? Юмэ поднял взгляд и тщательно осмотрел пространство вокруг. Внутри у него что-то дрогнуло — он заметил невысокое образование, напоминавшее холм, вдали. Почему-то он его пропустил. Юмэ встал и неспешно, но с едва сдерживаемым нетерпением направился к нему. Прежде, чем он подошёл к холму вплотную, по ту сторону послышалась лёгкая поступь. Юмэ узнал, чьи это шаги. Через несколько секунд из-за холма показался Хора. Вышагивал он медленно и вальяжно, заложив руки за спину. — Испугался небось? — поинтересовался он, и Юмэ снова почувствовал ту самую энергию, исходившую от его пустого лица. Больше всего она напоминала улыбку. — Не успел толком, — ответил Юмэ. — Но это ничего. Тебе, наверное, скучно сидеть тут целыми днями на одном месте. — Скучно, конечно, — кивнул Хора, поворачиваясь к своему собеседнику (до этого он стоял относительно него вполоборота). — Но я отнюдь не на прогулку вышел. — А куда? — Да вот-с… Засаду хотел устроить. Юмэ был совсем сбит с толку. Он подумал о рыцаре, заключённом на дне его души, но на всякий случай спросил: — Засаду? Кому? И спросил не зря. Помолчав немного ради драматизма, Хора ответил: — Тебе. Повисла продолжительная пауза. Никто ничего не предпринимал. Хора и Юмэ просто стояли друг напротив друга и молчали, пока Юмэ наконец не сказал, стараясь сдержать уже успевшую подступить дрожь: — Фу, Хора, как неоригинально. Я ожидал от тебя большего. Хора странно дёрнулся — как от судороги. — А знаешь ли ты, Юмэ, друг мой, что нет ничего хуже, чем сказать человеку, что он неоригинален? Такому как я, по крайней мере! — Если ты всё это время выжидал и пытался втереться ко мне в доверие, чтобы завладеть моей душой, то ты не можешь быть оригинален. Если это действительно так, чему я всё равно верить не хочу, то ты, Хора, — самая большая посредственность на свете. Хора затрясся, словно от гнева, но затем словно успокоил себя, приложил руку к пустому лицу, будто желая скрыть несуществующую улыбку. — А, впрочем, не стоит… Оригинальность сейчас не имеет никакого значения. Вопрос стоит о моей жизни, о существовании моей души. Прости уж, что не забочусь об оригинальности в такой критический момент. — Я ведь и правда тебе верил, — сказал Юмэ. Не было в его голосе ни обиды, ни злости. Он произнёс эти слова безэмоционально. Руки его уныло повисли. Он чувствовал, как стародавняя тоска — не его тоска, а чужая, тоска бессмертного мученика, схоронившегося в его душе — окутывает его и просится наружу. Но Юмэ не собирался ей поддаваться. Он хотел быть хладнокровен. Он не хотел что-либо чувствовать. Очередное огорчение, предательство, ещё одна потеря… Зачем чувствовать, если хороших чувств — никаких? Руки его неожиданно наполнились силой, и рыцарь, покрытый сапфировой бронёй, схватился за свой меч. — Я всё ещё искренне верю, что ты мой друг, Хора, — он поднял меч над головой. — Но это вовсе не значит, что я не буду сражаться. Ты был прав: мне действительно стоит наконец позаботиться о своей душе. Позволь мне побыть эгоистом, хотя бы на этот раз. Хора рассмеялся — совсем как тогда, когда душа его была отравлена чумой негативных чувств. Юмэ было больно и противно на это смотреть. — Ну что ж, один урок ты всё-таки усвоил! — воскликнул Хора в восторге. — А теперь, друг мой, Юмэ… Последний бой! Считай, что я вызываю тебя на дуэль! Честная дуэль — только ты и я! — Вызов принят, — прошипел Юмэ сквозь зубы. — Отлично! Как всегда перед сражением, повисла тишина, воцарилось спокойствие, но лишь для того, чтобы разрушиться мгновение спустя. Юмэ не успел отследить, как родились два сверхзвуковых сияющих огня, устремившихся в его сторону. Один из них прошёл мимо, а второй звонко ударился о шлем — если бы Юмэ был в своём реальном теле, то ему бы оцарапало висок. Кидаясь в сторону в бешеном исступлении, чувствуя почти животное желание защитить свою жизнь, Юмэ успел понять. В голове его пронеслась мысль: «Пули!» И правда: приземлившись, он заметил два серебристых дула, торчащих из рук Хоры. «Огнестрельное оружие у соул найта?! Читерство!» — воскликнул Юмэ про себя. Для того, чтобы говорить вслух, он был слишком испуган, шокирован и огорчён, да и сил на реальные слова уже не хватало. А Хора и не думал успокаиваться. Он дал Юмэ небольшую фору, и, лишь вволю насмеявшись над его замешательством, продолжил палить попеременно из обоих револьверов. В отличие от настоящих, их не нужно было заряжать. Пока Хора был способен сражаться и имел хоть какие-то душевные силы, он мог стрелять. Страх заставил Юмэ подняться. Он не понимал, почему до сих пор не ранен, почему не корчится от боли на холодной земле. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы увидеть и осознать, что его защищало. Когда-то давно он шёл в бой, окружённый золотистым сиянием, и оно скрывало его от внешних угроз, подобно щиту. Кажется, это был всё тот же щит, однако теперь он был создан не желанием идти вперёд и сражаться за благородную цель. Кроваво-красный, с чёрными вкраплениями, барьер цвета мировой тоски был создан из страха, злости, огорчения… Юмэ вздрогнул, узнав цвет негативных эмоций. Он вспомнил пустой взгляд Риоко, поглощённой собственным гневом и страданием, вспомнил, какого ей было ощущать себя злодеем, плодящим самые худшие кошмары, какого было приносить вред себе и дорогому человеку. — У тебя нет выхода, Юмэ, друг мой! — послышался восторженный голос Хоры из-за лавины выстрелов. Кроваво-красный барьер был поглощён стеною сплошного огня, рождённого мистическими револьверами. — Победишь меня только с помощью этих тёмных чувств, а не победишь — лишишься души… Ты в любом случае потеряешь всё! Понимаешь? Так не лучше ли сразу сдаться и отдать свою душонку мне? А я уж в долгу не останусь — в порядок её приведу, позабочусь как следует! Юмэ хотел идти вперёд, хотел оказать хоть какое-то сопротивление, но силы оставили его. Он боялся отдаться гневу, боялся озлобиться и погрузиться во тьму, но, прячась от собственного праведного гнева, ненароком заступил в лужу отчаяния. Он почувствовал это, а затем увидел кроваво-серебристую тьму, растущую вокруг него, извергающуюся из его тела мистической мрачной дымкой. Высвобождаясь из-под доспехов, она стекала на землю и поглощала всё вокруг. Тьма этих чувств была настолько могуча, что Юмэ ощущал: вот-вот она разорвёт его на куски, не оставит и следа не только от его доспехов, но и от всей души его. В тот момент Юмэ понял, насколько сильным ударом было это неоригинальное предательство. Лишь осознание того, что душа, которой он столько доверил, с которой провёл столько откровенных ночей, пошла против него, его уничтожало. Он чувствовал некую наигранность, даже комичность ситуации — настолько это было нелепо, некрасиво, подло… И тогда Юмэ позволил гневу овладеть собой. Тьма вокруг него загорелась, заискрилась кровавым рубином и устремилась во все стороны рычащими потоками сияющей злобы, которую он уже не мог сдерживать. Эта волна поглотила Хору, он упал, но Юмэ услышал, как тот смеётся, и озлобился ещё сильнее. Ему было обидно не то, что Хора смеётся над его слабостью. В этом хохоте он видел насмешку над своей доверчивостью, над своей верой в людей. Юмэ не успел осознать, когда вырвался из кокона плотной кровавой тьмы и, преодолев убийственное расстояние, не замечая выстрелов, прошивающих почерневшие доспехи, устремился вперёд. Он чувствовал себя животным. Инстинкты вели его к цели. Никаких чувств и никаких размышлений не было в нём в те секунды, но он и не мог об этом сожалеть. Чувствовалась лишь почти физическая боль, разрывающая душу на куски. Взмахнул, словно ожив, превратившись в живого ревущего зверя, исполинский меч, и револьверы, взлетев в воздух, со звоном упали на землю, задохнувшись неоконченными финальными выстрелами. И всё вдруг успокоилось. Утих смерч безудержного гнева, затихла песня пуль и свист гигантского лезвия. Хора попятился назад, выставив руки перед собой, будто надеясь этим защититься. Юмэ, разумеется, не ощущал себя победителем, но не только потому, что ему помогла выиграть тьма тёмных чувств, но и потому, что в пустом лице соперника не чувствовалось страха и даже тревоги. Он был спокоен. Юмэ это разозлило. Он медленно двинулся в сторону Хоры, намереваясь приложить к нему тяжёлое лезвие. Он хотел разрушить это спокойствие, хотел, чтобы самодовольный глупец во фраке завопил, унизился до мольбы… — Достаточно. Юмэ опешил, услышав этот голос. Он повернулся в сторону источника — словно руки потянул, моля о помощи. В стороне преспокойно стоял рыцарь в знакомых бордовых доспехах. — Риоко?.. — Юмэ и сам не понял, что говорит. Ему казалось, что, превратившись в безумного зверя, ведомого злостью, он уже никогда не вспомнит человеческую речь. Он задрожал всем телом. — Риоко… — повторил Юмэ уже твёрдо. — Ты была права. — Нет, я была неправа, — возразила она, двинувшись Юмэ навстречу. — Юмэ, я знаю, о чём ты подумал, но всё не тем, чем кажется. Ты не понимаешь и не можешь понимать, что сейчас происходит. Прости… Мы поступили плохо. Я не думала, что всё так обернётся, — она остановилась перед ним и, робко протянув руку к его плечу, одёрнула её. — Прости… — Думаю, нашему другу для начала следует всё объяснить, а уж потом извиняться, — послышался голос Хоры позади. Он полнился сожалением. Юмэ резко повернулся к нему. — А ты… Ты… — сквозь зубы прошипел он, но не нашёл, что сказать. — Погоди, — Риоко всё-таки осмелилась положить руку ему на плечо, чтобы остановить поднявшийся уж было в воздух меч. — Хора прав… Я объясню. Понимаешь, Юмэ, — начала она неуверенно. — Нам, конечно, не хочется об этом думать, но очень скоро сущность кольца тебя поглотит. И тогда нам, возможно, придётся с тобой сразиться и тебя остановить… Но нам слишком страшно. Мы знаем, что не сможем тебя победить, но хотели попробовать — хотели посмотреть на твою силу и силу того рыцаря, что заключён в кольце, — заметив, что Юмэ хочет её перебить, она повысила голос: — Я знаю, знаю, что мы поступили плохо! Это было неправильно! Прости нас! — Юмэ не мог поверить своим глазам, но Риоко, помедлив, преклонила перед ним колено. Через секунду к ней присоединился Хора. — Мы были глупы… Я не думала, что всё так обернётся. Не думала, что его сила уже настолько тобою овладела… Мы сделали только хуже. Юмэ думал, что хуже ему стать уже не может, но трепетный плач, который Риоко отчаянно пыталась скрыть, его окончательно уничтожил. Юмэ, немного подумав, сказал мрачно: — Пожалуйста, хватит. Встаньте. Риоко и Хора поднялись на ноги. — Это была моя идея, не вини Хору. Он просто очень хорошо сыграл свою роль, — продолжила Риоко. — План был такой: Хора сражается с тобой, а когда ты прижимаешь его к стенке, я выхожу из укрытия и помогаю ему. Я думала, что вместе мы справимся… Сейчас, быть может, и справимся, но ты так стремительно набирал силу… Я боялась, что не успею. Если бы я не окликнула тебя, то ты бы даже не заметил, как я присоединилась к бою, и уничтожил нас обоих… Вот насколько опасна эта сила. И поэтому мы хотели попробовать ей противостоять, пока ты ещё на нашей стороне. — Да что же вы… — бессильно пробормотал Юмэ. — Что же… Уж и за человека меня не считаете? — он с трудом поднял глаза и посмотрел на Хору и Риоко. — Я ведь ещё в своём уме… Со мной всё в порядке. — Не в порядке, — возразил Хора, качая головой. — Ты сам видел это отчаяние, эту злобу… Это не твои чувства, Юмэ. Его чувства внутри тебя уже сильнее твоих собственных. И очень скоро они поглотят тебя целиком. Юмэ им ничего не ответил. Он отошёл и уселся на самом краю, свесив ноги вниз. Взгляд его был устремлён вниз — в бесконечную бездну. Риоко и Хора осторожно подошли к нему и сели рядом. — Я на вас не злюсь, — сказал Юмэ тихо. — Это было бы несправедливо… Мне просто очень больно. Мне так надоело быть жертвой обстоятельств. Я ведь ни в чём не виноват, действительно не виноват… Ну почему это должно было случиться именно со мной? — Юмэ, друг мой, — начал Хора, положив руку ему на плечо. — Тебе кажется, что ты — самый обычный, ничем не примечательный, и поэтому исключительные обстоятельства тебя касаться не должны. Но разве в твоей голове не возникали мысли о спасении всех — даже тех, кого ты не знаешь, и никогда не сможешь узнать? И ведь не просто так, забавы ради: «А что будет, если я стану героем и спасу всё человечество?» Ты думал об этом на полном серьёзе и размышлял о том, что для тебя будет лучше: спасти себя или спасти всех? И ведь самое главное, что ты пришёл к выводу: твоё собственное спасение в спасении других. — Это всё жуткие глупости, Хора, — Юмэ сжал шлем ладонями. — Теперь я уже ничего не знаю, ничего не хочу… Я так долго был несчастлив, и вот теперь, когда у меня есть всё, я знаю, что буду вынужден всего этого лишиться. Я пытаюсь обо всём этом забыть, пытаюсь наслаждаться жизнью, пока могу, но у меня не получается! Ничего… Ничего не получается. Риоко не знала, что сказать. Она долго смотрела на Юмэ, затем отняла взгляд и устремила его в мрачную даль. Сама собой родилась в её голове мысль: «Есть ли в мире кто-нибудь несчастнее тебя?» Кто может быть более несчастен, чем счастливый человек, знающий, что вскоре он лишиться своего счастья? Те, кто никогда не знал счастья, намного счастливее… Ведь скорбит же умный молодой человек, перед которым открыты все жизненные пути, а всё потому, что он знает: рано или поздно юность погибнет и на смену ей придёт старость. Его не волнует, что юность ещё жива, ведь у неё нет будущего. Пролетают едва заметные счастливые моменты вместе с несправедливо короткими годами молодости, вслед за которыми приходят бесконечно долгие века тоскливой старости.

***

Следующие несколько дней Юмэ скитался по городу. Он никогда не знал, куда идёт, и никуда в конечном итоге не приходил. Для него главным было идти. Долгие прогулки хоть как-то отвлекали его от мрачных мыслей. Юмэ ясно видел: то важное, что он только-только приобрёл, уже спешит просочиться сквозь пальцы, подобно песку… Убегала стремительно от него недавно родившаяся жажда жить и сама живая жизнь. Она заменялась мёртвой. Пролетали незаметно перед глазами пейзажи родных просторов и незнакомых районов кровожадного мегаполиса. Юмэ не замечал, как течёт время и как картины вокруг него меняются. Кажется, только что он был совсем рядом с домом, а вот уже стоит в центре незнакомого, чужого и страшного района, и остаётся неизвестным, как он туда попал. Чаще всего Юмэ ходил в маленький парк на Уэно, слушал пианино, чьим голосом пел золотящийся в лучах заката особняк, гулял в тех местах, с которыми были связаны их драгоценные совместные минуты с Жаклин, казавшиеся далёким, неправдоподобным прошлым. Он старался ни с кем не встречаться, в особенности — со своими знакомыми. Завидев Лорина или Мирай, он спешил спрятаться. К Жаклин он и не думал соваться. Что толку, если они поговорят пару минут на самые отвлечённые темы, а затем он будет вынужден уйти, чтобы не мешать ей? Жаклин тоже приходилось несладко, но у неё всё равно оставалась хоть какая-то надежда на будущее. Юмэ в своё будущее уже не верил и даже не пытался ухватиться за настоящее — всё равно оно ускользало у него из рук. Он понимал, что впадая в уныние, лишь помогает стародавнему ужасу, что схоронился внутри него, но всё равно не мог больше жить и желать жить. Даже это желание могло бы помочь ему ухватиться за последние светлые дни, но он не мог его испытывать. Иногда Юмэ гулял с Риоко и Куришимой, но он всё время молчал. Просто сидел рядом и всё думал, думал, думал… И не мог уж выпутаться из плотного кокона этих уничтожающих его самого печальных мыслей. По ночам Юмэ всё ещё не покидал своей души, хоть и не понимал, зачем — Фауст перестал его пугать. Иногда он думал, что лучше было бы наконец встретиться и со всем покончить, пока ещё есть шанс избежать новых страданий. Юмэ просто не мог заставить сдвинуться себя с места и что-то делать — и во сне, и наяву. Его грёзы теперь не отличались от серой реальности. Нет смысла мечтать, если надежда погибла. Он знал, что Хора и Риоко всё это время находились неподалёку, но не смели к нему подойти. Они просто молчаливо ожидали того дня, когда всё наконец кончится, а им придётся поднять оружие против дорогого друга. Миновали последние июльские деньки, кончился сезон дождей, но ничего так и не изменилось. Юмэ продолжал прокручивать в голове одни и те же мысли. Он болезненно зациклился на них и уже не прилагал никаких сил, чтобы освободиться. Выглянувшее из-за туч солнце его не радовало. Воцарившаяся в мире жара лишь усугубила положение. Каждую ночь со дна бесконечной бездны к нему тянулись чёрные, как ночь, щупальца древнего страдальца и окутывали его, хватали за руки, ноги, запястья, шею… И всё глубже Юмэ погружался в эту тьму. Он продолжал ничего не делать и их игнорировать. Хора и Риоко тоже ничего не предпринимали. Так и должно было быть. На исходе пятой ночи августа чёрные щупальца унесли Юмэ за собой в бездну, а он не издал ни крика, ни даже тихого вздоха. Он так измучился томительным ожиданием, что был рад отдаться караулившей его на пороге тьме. Впервые за много дней Юмэ испытывал радость. Он бы захохотал во весь голос — громко, безумно и безудержно — если бы оставались у него хоть какие-то силы…

***

Фауст открыл глаза, медленно поднялся с трона и отправился к своему балкону, увитому стеблями прекрасных белоснежных цветов. Полил их, полистал книгу… Затем облокотился на поручни балкона, устремил взгляд в бесконечную серую даль окрестностей Чистилища и глубоко вздохнул. «Пора» Продолжение следует…