Soul Knights 3: Грезящий Владыка

Проснувшись в довольно мрачном настроении, Юмэ ещё долго лежал и смотрел в серый потолок, прежде, чем осознать, что наступили летние каникулы. Он был немного встревожен тем фактом, что долгожданный день, вслед за которым последуют ещё множество таких же дней — свободных, чистых, тёплых, ласковых, не обременённых ничем — наконец настал, а он не испытывает былого восторга, как раньше. Чем больше он приближался к старшей школе, тем ненавистнее становились занятия, и тем сладостнее казалось время долгожданных каникул. Ровно год назад в этот день он испытывал такую эйфорию, что ему казалось: он уже никогда не будет несчастен. В тот момент Юмэ был ещё совсем мальчишкой, поэтому по-настоящему серьёзные проблемы (а его проблемами всегда были печаль Куришимы и отсутствие взаимности с её стороны) не беспокоили его всё время, и он не мог не радоваться окончанию школы. Но теперь он чувствовал себя не то что бы повзрослевшим, а скорее постаревшим, потому что теперь настоящие проблемы беспокоили его больше школьных занятий. Уроки закончились, в школу идти только через полтора месяца, но Фауст и одинокий рыцарь по-прежнему стоят на пороге, предвещая скорую беду, а их с Жаклин роман всё ещё под угрозой. Настоящие проблемы не пропали сами собой с приходом летних каникул, и это Юмэ беспокоило. Он с таким ещё никогда не сталкивался. Он больше не мог радоваться просто тому, что может ничего не делать целыми днями — раньше только в такие моменты он и чувствовал себя счастливым. Но теперь ему, наоборот, нужно было что-то делать, двигаться вперёд по тернистой дорожки жизни, чтобы ощущать хоть какое-то удовлетворение. Не делая ничего и отдыхая в бессмысленном безделье, он чувствовал себя скорее больным, нежели счастливым, и очень боялся накатывавшей волнами апатии и меланхолии. «Поднимайся» — приказал себе Юмэ. Ему понадобилось повторить это несколько раз прежде, чем он наконец встал, начал обдумывать планы на день и принялся за привычные утренние процедуры. Однако утренними их можно было назвать с натяжкой — Юмэ по природе был совой; когда он проснулся, часы показывали половину двенадцатого. Накануне он практически до рассвета коротал время на просторах всемирной паутины. Мать ушла на работу, так что Юмэ был предоставлен самому себе. Он чувствовал себя странно — не как в выходной, а как-то совершенно иначе. Подозрительно было завтракать не торопясь, иметь время на размышления. Он не знал, чем заняться. Они с Жаклин решили, что она хотя бы несколько дней будет упорно заниматься, и уж потом они, быть может, встретятся. Она не обвиняла Юмэ в том, что он её отвлекает — он сам об этом сказал и извинился. Юмэ поступил правильно, подумав о ней, но теперь чувствовал, как к сердцу подкатывает лёгкая грусть от осознания того, что бурные дни их любовных приключений, по всей видимости, подошли к концу, и теперь им придётся вернуться к своим делам. Вот только у Юмэ никаких дел не было. Он сидел в гостиной и пил чай, когда решил позвонить Риоко: — Привет. Не хочешь погулять? Неясно, почему, но Риоко ответила ему очень сдержанно и даже вежливо: — Извини, я сегодня занята. А ты разве не гуляешь с Жаклин? — Ей нужно заниматься, — безэмоционально ответил Юмэ, несмотря на то, что ему хотелось произнести это со слезами. — Прости, что позвал тебя только от нечего-делать. — Ничего страшного. Я всё понимаю. Я бы тоже позвала тебя гулять только от нечего делать — это не оскорбление, просто констатирую факт. Они немного помолчали, затем Юмэ спросил: — А ты чем занята? Это он сделал зря — Риоко тут же вспылила: — Какое тебе вообще дело?! Чем хочу — тем и занимаюсь! Ты бы тоже себе занятие какое нашёл — нечего лежать дома, как тюфяк. — Спасибо за совет, — сдержанно сказал Юмэ и попрощался: — Тогда до встречи. Он положил телефон на стол и снова уставился в потолок с задумчивым видом. Так он просидел ещё какое-то время, пока часы не пробили два. Тогда Юмэ решил, что так можно все каникулы потратить, и решил пойти прогуляться. Лето Юмэ не любил за жару и испепеляющее солнце, но пока длился сезон дождей об этом можно было не беспокоиться — солнечные дни были редкими. Вот и первый день каникул выдался пасмурным, прохладным, приятным. Юмэ шёл по улице и с удовольствием вдыхал свежий воздух. Изредка попадавшиеся цикады лениво стрекотали на своих деревьях. В жаркие дни они пели оглушительно всей своей неисчислимой популяцией, да так, что барабанные перепонки дрожали, и Юмэ в очередной раз поблагодарил неизвестно кого за облака. Даже если бы пошёл дождь — он бы не расстроился. Юмэ прошёлся вниз по улице, вышел к старому, практически пересохшему руслу маленькой речушки и сел на крутой бетонный берег. Летние дожди наполнили его свежей водой, уже, впрочем, помутневшей. Отчего-то Юмэ испытывал спокойствие, даже какую-то медитацию, сидя у берега этой маленькой реки и глядя в её небурное течение. Её вид заставил его погрузиться в воспоминания: у этой реки они с Куришимой играли в последних классах младшей школы, а затем и в средней. Славное было время. Тогда Юмэ учился просто наслаждаться обществом любимого человека и трогательным осознанием того, что тот жив и счастлив. В детстве он умел по-настоящему любить, затем погрузился в уничтожающий эгоизм, а в апреле, когда Куришима стала абсолютно недосягаемой, а её печаль достигла величайших высот, Юмэ снова вернулся к этому. Он снова учился любить истинно — безвозмездно и уже привык. Поэтому для него очень странным было чувство взаимной любви между ним и Жаклин. Воспоминания о счастливом детстве, проведённом с Куришимой, кольнули Юмэ в самое сердце. Он испытал скорее не стыд, а какую-то разрывающую тоску, потому что как бы ни был он счастлив, те времена, когда он был счастлив по-своему, по-другому, он уже не мог вернуть. Они просто ушли. И даже если было в них больше горечи, чем радости, Юмэ искренне сожалел о смерти тех времён. Он долго тянул время прежде, чем позвонить, наконец, Куришиме. Для чего-то оттягивал очевидный момент, как будто боялся, что человек, разделяющий его трогательные воспоминания, принесёт с собой ещё больше печали. — Привет, — Куришима поздоровалась первой, стоило ей только взять трубку. — П-привет, — немного неуверенно ответил Юмэ. — Ну что… Эм… Как ты? Летние каникулы начались, хорошо это, да? Куришима некоторое время молчала, но Юмэ показалось, что она вряд ли думает над ответом — скорее просто не хочет отвечать: — Ну… Да. Хорошо. Только скучно. — Есть такое, — закивал Юмэ. — Прекрасно тебя понимаю. — Слушай, а ты куда пропал? Теперь молчал уже Юмэ. — Прости. Появились… Дела. — Подружку, что ли, завёл? «У девушек какая-то магическая сила!» — воскликнул про себя Юмэ. — Да ладно, не пугайся, — засмеялась Куришима, и Юмэ почувствовал, что он всё ещё неравнодушен к этому смеху. Любовь умирает медленно. — Мне Риоко кое-что рассказала. Ты её не ругай. Юмэ отчаянно краснел. Хорошо, что разговор шёл по телефону. От чего-то неприятно было осознавать, что девушка, которую Юмэ любил так много лет, узнала о том, что у него появилась пара — как будто Куришима могла осудить его за то, что он не продолжал сидеть мучаться от неразделённой любви и дальше. На деле она наверняка рада была тому, что его неловкие ухаживания прекратились. Однако… — Не забывай про нас, пожалуйста, Юмэ, — попросила Куришима. Голос её был уже куда более тревожным, грустным. — Я очень за тебя рада, правда. Но мы ведь не перестанем теперь дружить? Мы так давно не виделись вне школы… — Я звонил как раз-таки по этой причине: Риоко сегодня занята, но ты, может, хочешь погулять вдвоём? — спросил Юмэ, дивясь своей уверенности. Раньше он бы столько слов в разговоре с Куришимой не смог связать без заикания, а уж пригласить погулять вдвоём — тем более. — Ладно, всё равно скучно. — Встретимся у реки. Куришиму, по всей видимости, поразило это предложение. Раньше место встречи, а значит и дальнейшего времяпровождения, было установлено заранее, но теперь больше года прошло с тех пор, как они с Юмэ в последний раз были у реки, тем более — только вдвоём. Слова Юмэ заставили Куришиму вспомнить о том, что было важно для неё в каком-то другом, оставшемся в далёком прошлом мире, а вместе с тем, кажется, насторожили. Тем не менее, она сообщила спокойно: — Хорошо. Скоро буду. Юмэ кивнул неясно зачем, убрал телефон в карман и принялся ждать. Неизвестно, как долго он просидел на берегу в одиночестве и молчании, но, погрузившись в своего рода прострацию, он избавил себя от чувства мучительного и бессмысленного ожидания. Теперь Юмэ не мог не думать, не мог не вспоминать, однако привычка испытывать пронзающую сердце боль при воспоминании о радостных моментах постепенно отходила от него. Быть может, потому, что теперь он точно знал: то были далеко не последние счастливые моменты. Радость не станет лишь воспоминанием теперь, когда он обрёл своеобразное счастье, пусть и временное. А обрёл ли он в самом деле счастье? Юмэ нахмурился, затем расслабился. Он понял, что это, в принципе, не имеет для него никакого значения. Если он только двигался к своему счастью, которого ему всё равно не достигнуть, то это было даже лучше. Человек абсолютно счастливый, достигший, так сказать, финала, больше не может двигаться дальше — некуда. Нет у него больше цели. Такой человек, по сути, уже мёртв, а человек двигающийся, идущий по дороге, пусть даже и не всем довольный -самый живой. Юмэ обернулся, услышав поступь лёгких, облачённых в кеды ножек. Куришима была одета в джинсы, белую футболку и клетчатую рубашку. На голове её была нахлобучена — именно нахлобучена — лёгкая шапочка, а на носу красовались круглые очки-нулёвки. Одежда выгодно подчёркивала её фигуру, которая была (Юмэ застыдил самого себя, осознав ход своих мыслей) значительно сочнее и женственнее, чем у Жаклин. Выглядела Куришима как само лето, как сама юность, готовая к самым разным приключениям, и это было здорово. Юмэ восхищался Куришимой уже не как красивой девушкой, не как несчастной, но стойкой душой, которую он изо всех сил стремился защитить, а как воплощение драгоценной юности. — Привет, — поздоровалась Куришима, склонив голову вправо. — Привет, — поздоровался Юмэ в ответ и снова отвернулся к реке. Он хотел скрыть блеск в своих глазах, восхищение, которое вызывала в нём дорогая подруга. Куришима подошла к нему и села рядом (от неё пахло жвачкой), спросила: — Почему ты решил пойти сюда? — Соскучился, наверное, — неуверенно ответил Юмэ. — Не по реке этой. По времени ушедшему соскучился. — Хочешь вернуться в среднюю школу? Юмэ лениво кивнул. — Не в саму школу, конечно. Было бы здорово вернуться в тот возраст, в то время и вообще ничего не делать. Только гулять здесь, дурачиться… — Вообще не помню, чтобы училась тогда, — Куришима не удержалась перед соблазном трогательной ностальгии. — Всё, что осталось — воспоминания о том, как мы тут дурью маялись, — уголки её рта при этих словах приподнялись сами собой. — Это же хорошо. Не вижу смысла запоминать часы мучительных занятий. Пусть от тяжёлых моментов жизни не останется ничего, — Юмэ задумался и поспешил исправиться: — Кроме преподнесённых ими уроков, конечно. — Ты какой-то скучный, но при этом взрослее кажешься, что ли. Эти слова Юмэ польстили. Он с трудом удержал лицевые мышцы, чтобы они не расплылись в идиотской ухмылке. Чтобы отвлечься — кинул в воду камушек, потом ещё один. Куришима к нему присоединилась. — Немножко грустно, что всё меняется. Все меняются. Грустно, даже если меняются в лучшую сторону — вот как ты, Юмэ, — произнесла она тихо. — Не могу поверить, что через несколько лет мы все разъедемся и больше никогда не увидимся… Я не уверена в том, что смогу найти себе новых друзей и место в жизни. — Ненавижу школу, но школьником мне быть нравится, — подхватил Юмэ органично — не для того, чтобы подлизаться к Куришиме, а потому, что действительно разделял её чувства. — Страдай себе на уроках, потом отправляйся на поиски приключений… Бывает скучно, грустно, но если сравнить со взрослой жизнью — небо и земля. — У меня и приключений-то никаких нет, — пожаловалась Куришима. — Но с тем, что нас ничего толком и не обременяет — согласна. Юмэ разговаривал с ней обо всём на свете и не мог не дивиться в душе: чтобы установить такую близость, чтобы вести такой непринуждённый и душевный диалог ему понадобилась много лет мучаться от неразделённой любви и, наконец, погаснуть, сделавшись до неприличия равнодушным к человеку, которого так любил совсем недавно. — Фукка, — снова заговорил Юмэ после недолгого перерыва. Куришима посмотрела на него с интересом — Юмэ слишком редко осмеливался звать её по-имени. Он посмотрел ей в глаза, испытывая боль от того, что делает это не из смелости, а всё из-за того же разгоравшегося в нём беспощадного равнодушия. — Ты когда-нибудь любила? Куришима выдержала его взгляд. Она не собиралась смущаться, кричать, возмущаться… Но вопрос её явно озадачил. Юмэ догадался: она решала — быть честной или же нет. — Любила, конечно, — Куришима снова обратила взгляд к реке и продолжила кидать камушки. — Маму, отца, свою кошку… Риоко. Тебя я всегда любила, Юмэ, — сердце его дрогнуло, но он успел вовремя осознать, что речь идёт совсем не о том. — Риоко — мой самый дорогой друг, но до твоей доброты ей далеко, никто никогда не относился ко мне с такой терпимостью, как ты. Тебя невозможно не любить. Ты инфантильный, мрачный, вредный и слишком много о себе думаешь, но в отношениях со мной всегда был таким скромным и приятным, что я не могла не полюбить тебя. — Понятно, — Юмэ опустил взгляд. Ещё одной встречи со взглядом Куришимы он бы не выдержал. — Но я говорил о романтической любви, Фукка. Любовь между мужчиной и женщиной. Он и она, понимаешь? Куришима ещё немного помолчала, будто размышляя. — Это всё ерунда, Юмэ, — она обратила глаза к пасмурному небу. — Взять, например, вас с Риоко. Вы, конечно, не то что бы очень близки, но вы всё равно хорошие друзья — я это вижу. Но если бы вы не дай бог почувствовали проскочившую между вами искру, попробовали бы начать встречаться, то теплота ваших взаимоотношений быстро остыла. Любовь — это не нечто прекрасное. Любовь просто убивает истинно ценное человеческое отношение — дружбу. Такое у меня мнение. Юмэ был раздавлен. Он не мог осознать, что Куришима никогда не давала ему и шанса не потому, что он ей не нравился, а потому, что она просто не верила в красоту и высшую силу любви. Ну как, как она могла не понимать?! Никогда не любила, верно… Или же это он неправ, а она — права?.. — Я знаю, что ты меня любил, Юмэ, — заговорила Куришима снова. — Прости, что всегда была так холодна и пресекала любые попытки ухаживаний. Ты просто очень мне дорог — я боялась тебя потерять. Для меня самый близкий человек — не тот, кто обменивается со мной слюнями и тащит в постель, говоря банальные фразы из любовных романов, а тот, кто вот так сидит со мной на берегу реки и разговаривает о сокровенном. Так что не думай, пожалуйста, что был бы мне дороже, если стал моим любовником. Это точно не про меня. — Но почему ты говоришь «любил»? — Юмэ не знал, почему задал именно этот вопрос — просто так захотелось. — Ты, Юмэ, не разделяешь моего мнения. Для тебя высшая степень человеческой близости — это любовь. Я тебя не осуждаю, я не собираюсь силой заставлять тебя менять мнение. Просто я бы никогда не смогла отблагодарить тебя за твоё чувство. А теперь я вижу, что ты нашёл человека, способного отблагодарить — поэтому и говорю, что «любил». Больше не любишь — устал, перегорел. Но не я тебя измучила, а ты сам. Теперь же, я надеюсь, ты возродишься, разгоришься снова — благодаря тому человеку. Тебе уже говорили, чтобы ты её берёг? — Говорили… Юмэ не знал, что сказать. В последнее время люди открывались перед ним целиком, очень много и искренно говорили, так, будто надеялись показать свои души по-настоящему. Но чего хотели этим добиться — придать сил или уничтожить — неизвестно. И больно, бесконечно больно было от того, что для признания, для того, чтобы выразить свои чувства, Юмэ понадобилось дождаться, пока они погибнут. Погибнут и дадут шанс родиться новым… — Я действительно тебя любил, — наконец сказал он, собравшись с силами. — А теперь не люблю. Нет, извини… Люблю. Но по-другому — так, как любишь ты. Сейчас я очень рад, что мы с тобой всё это время были такими хорошими друзьями и продолжаем ими быть. Я всегда тобой восхищался и тебя жалел, Фукка. И был благодарен за то, что ты жалеешь меня, — он поднял взгляд и посмотрел ей в глаза — счастливые, растроганные. Куришима легко улыбалась. Они обнялись, затем снова принялись кидать камушки, весело и задорно обсуждая планы на летние каникулы. Улыбались и смеялись. Юмэ уже и не помнил, когда разговор с Куришимой вызывал у него желание искренне, по-доброму смеяться. Они проговорили до заката и разошлись к темноте. Только в тот день они стали друзьями по-настоящему. Раньше Куришима отнимала у Юмэ всё, но лишь по его вине. Теперь они оба что-то друг другу давали. Глядя на удаляющийся вдали силуэт, шагавший легко и свободно, Юмэ пообещал себе, что всё равно спасёт её, когда эта история закончится. Придётся его душе пожить ещё немного — ради спасения других душ.