Полукровка

Зима никак не могла решить, начинаться ли ей, или пусть осень продолжается до самой весны. Снег то укрывал землю влажным белым покрывалом, то стаивал, оставляя после себя грязное месиво, мерзко хлюпающее под ногами. Зато в такую погоду хорошо было сидеть в кафе, в тепле и уюте, с чашкой чая с чабрецом, и смотреть, как за окном сгущается серый полумрак. Правда, собеседнице моей было не до удовольствий. По тому, как нервно сжимали чашку ее пальцы, я понимала — женщина в отчаянии. Собственно, этот жест был единственным, что выдавало ее напряжение. Внешне Виктория оставалась такой же, как всегда — элегантной, собранной и целеустремленной. Красивая выверенной, отточенной красотой — идеальная стрижка, идеальный макияж, строгий брючный костюм. Настоящая деловая женщина, хваткая, не склонная к сантиментам. Если такая нервничает настолько сильно, что не может этого скрыть — дело и правда плохо. — Мою сестру зовут Алина. Полгода назад она родила дочку. Здоровый крепкий ребенок… был. Месяц назад малышка начала чахнуть. Врачи разводят руками — никаких заболеваний, все анализы в порядке. Ребенок просто слабеет с каждым днем. Постоянно спит, мало ест, худеет, бледнеет. Мы обошли всех врачей, я возила их в столицу. Пробовали ходить к бабке… Бабе Дуне, она живет за городом, может быть, вы знаете… Я коротко кивнула. Я знала эту действительно хорошую травницу — человеческую женщину с совсем слабым даром, который полностью компенсировали ее поистине энциклопедические знания в области лекарственных растений. — Она сказала, что это не ее профиль. Порекомендовала вас. Женщина отставила чашку и посмотрела мне в глаза. — Я заплачу любые деньги, если вы вылечите Женечку. Я коротко кивнула. — Сперва я на нее посмотрю. Потом скажу, возьмусь ли, и сколько это будет стоить. Виктория привезла меня в коттеджный поселок на южной окраине города. Аккуратные двух и трехэтажные домики выросли на месте бывшего дачного поселка. То ли с фантазией, то ли со строительными материалами у местных жителей было не очень, и потому почти все домики были песочно-желтыми с темно-коричневыми крышами. Тот, к которому мы подъехали, ничем от соседей не отличался. Хозяйка встретила нас на пороге — сестра позвонила ей еще в дороге. От Виктории она отличалась разительно: полноватая — может быть, оплывшая после родов, со свободно распущенными светлыми волосами и голубыми глазами. Теплая, домашняя, откровенно несчастная. Она приветствовала меня так, будто видела во мне последнюю надежду. Да может, так оно и было. Дом у нее был хороший. Уютный. Я бы не удивилась, если бы здесь жил домовой. Небольшой сад, разбитый под окнами, летом наверно радовал жильцов гроздьями сирени, но сейчас тонкие пальцы ветвей скреблись в окна, будто прося впустить погреться. — Муж сейчас на работе, — нервно заламывая руки, сообщила мне хозяйка дома, — но он в курсе, что вы должны придти. Мы на все согласны. Только помогите… Веки у нее были набрякшие от долгих слез. — Я постараюсь, — честно ответила я. Детская располагалась на первом этаже. Ребенок спал в кроватке у окна, и даже мне, редко имеющей дело с детьми, было очевидно, что с девочкой не все в порядке. Сквозь полупрозрачную кожу просвечивали голубые вены, тельце под одеялом казалось слишком тонким, исхудавшим. Светлые волосы завивались колечками. Ребенок спал так крепко, что не отреагировал даже на мое осторожное прикосновение к ее щеке — хотя пальцы у меня были холодными. В детской слабо, но отчетливо для меня пахло травами. Белый клевер и мятлик… — Ей хуже всего по утрам, верно? — спросила я. Мать закивала, глядя на меня с надеждой и страхом. — Я возьмусь за этот случай, — сказала я, отворачиваясь от кроватки. — Но мне нужно будет остаться в этой комнате на ночь.

***

До вечера было еще далеко, и я вернулась в офис. Случай представлялся совсем несложным. Жизненную силу из девочки тянул кто-то из фэйре — тянул осторожно, без намерения убить. Конечно, жить ей оставалось недолго, но это явно был лишь побочный эффект. И самым простым способом узнать, кто именно виноват в происходящем, было банально понаблюдать за тем, что творится в детской спальне. Конечно, я могла установить там магическую «систему видеонаблюдения», но необходимости в ней не было. Я была почти уверена, что точно знаю, кто приходит из стылой предзимней ночи к детской колыбели. Мятлик и белый клевер… Промаявшись бездельем до вечера — никаких новых клиентов, конечно, вполне можно было посидеть дома — я распрощалась с секретаршей и вышла к автобусной остановке. Шел мелкий снежок, быстро таявший под ногами, уличные рыжие фонари окружали ореолы рассеянного света. Что-то тянуло под ребрами, какая-то смутная тоска то ли по месту, которого не было, то ли по людям, которых я не знала. Темная фигура, вынырнувшая из соседнего двора, показалась мне знакомой, и я пригляделась. Так и есть — Олег. Заметив меня, он сбился с шага, замер, будто решая, подходить ли, но понял, что я его заметила, и все же приблизился. — Привет. — Привет. С той памятной осенней охоты мы не виделись. Я даже подозревала, по какой причине. — По работе здесь? — спросила я, разгоняя неловкое молчание. — Да. Ничего особого, так, уточнить надо было кое-что… Олег старательно не смотрел на меня. Мокрый снег лип к ресницам. — Забежал бы чаю попить, погреться, — пустила я пробный шар. — Да некогда было… — вяло произнес опер. — Избегаешь меня? — он вздрогнул еле заметно, не ожидая такой прямоты. — Может, честно скажешь, в чем проблема? А то придется снова вместе работать, а она мешать станет. — Вместе… — протянул он. — Я думал, что мы вместе работаем. А теперь как-то не уверен. — Почему? Он рывком развернулся ко мне, ожесточенно стер с лица влагу растаявших хлопьев. — Что блин это было такое? Там, в больнице, ты что-то сделала, и стала как тот, другой. Нелюдью. Я смотрел на тебя, и… не знаю… Что ты такое? Я молча смотрела ему в глаза. Понятно. Олег считал меня соратником, напарником в борьбе со сверхъестественной, совершенно непонятной ему угрозой. А я сама оказалась частью этой угрозы. Не просто женщиной, которая много знает о том, о чем он сам лишь догадывается, но частью того мира, что лежит за пределами круга света человеческого огня. Олег догадывался о существовании того мира, заглядывал в темноту, думая, что я страхую его. А я оказалась тварью из этой темноты. — Я — полукровка, — честно ответила я. — Не человек и не фэйре. Я тот, кто стоит между мирами. Если ты боишься меня, то это нормально. От необходимости отвечать Олега спас подъехавший автобус.

***

Муж Алины оказался невысоким полноватым шатеном, который откровенно не знал, как вести себя со мной, но очень боялся меня обидеть. Я отказалась от предложения поужинать или выпить чаю, и сразу прошла в детскую. — Просто не обращайте внимания на мое присутствие, — попросила я нервничающих родителей, и устроилась в углу комнаты, у двери — так, чтобы видеть всю комнату. Алина покормила ребенка — девочка ела неохотно и вяло — и уложила дочку спать. Заснула малышка мгновенно. Минуты текли мимо меня тонкой струйкой золотого песка. Мир понемногу затихал — легли спать хозяева дома, поредел поток машин на улицах. Свет фонаря падал рыжеватым прямоугольником на пол, сирень скреблась в окно, жаловалась на холод. Я не уловила мгновения, когда она оказалась в комнате. Высокая женщина в белом длинном платье склонилась над детской кроватью, прямые русые волосы волной соскользнули с ее плеча. Бережно она подняла малышку на руки, прижала к груди и принялась укачивать, что-то негромко напевая. Пахло клевером, мятликом и туманом. Я пошевелилась, но ночная гостья не обратила на меня внимания. Распущенные волосы скрывали ее лицо, склоненное к ребенку. — Что ты делаешь? — мягко спросила я. — Укачиваю свою дочь, — тихо ответила гостья. — Когда она родилась? — На рассвете весеннего дня, — в голосе женщины слышалась улыбка. — Как она жила? — Улыбаясь каждому дню. — Как она умерла? Женщина вскинула голову. Замерла, высокая, тонкая, как натянутая струна. Глаза ее были сплошными жемчужными бельмами. — В слезах. Она плакала, и плакала, и я не могла ничего сделать, только плакать вместе с ней. По щекам женщины протянулись две дорожки слез. — Зачем ты спрашиваешь об этом, полукровка? Зачем терзаешь меня? Я выплакала все глаза над моей дочерью, но теперь она снова со мной. — женщина снова склонилась над девочкой, спящей на ее руках. Слезы ее высохли, и она снова начала что-то напевать. — Прости, госпожа, — искренне сказала я, но она меня уже не слышала. Через несколько часов она опустила ребенка в кроватку и исчезла так же тихо, как появилась.

***

— Вы что-нибудь узнали? — первым делом спросила меня Алина, когда утром зашла в детскую. Я с трудом сдержала зевоту и кивнула. Естественно, толком поспать мне так и не удалось. — Да, я знаю, что с вашей дочерью. К ней привязалась Плакальщица. — Это болезнь? — осторожно спросила женщина. — Это фэйре. Существо… дух женщины, потерявшей ребенка. Она не может с этим смириться и ищет замену. Но к сожалению, такой контакт вытягивает жизненную силу из выбранного ребенка… — Но почему… почему Женечка? — растерянно прошептала женщина, и я внезапно разозлилась. «Почему я» — самый частый вопрос, который я слышу от людей, попавших в подобные неприятности. Почему я, единственный, центр собственного мироздания? Почему это происходит со мной, с моей семьей, с моими любимыми? А почему бы и нет? — Случайность, — скупо ответила я, смиряя эмоции. Не годилось выплескивать их на заказчика. — Вы сможете нам помочь? — Конечно, — кивнула я. — Это несложно. Мне только нужно найти… один ингредиент. — Мы купим все, что нужно, — усердно закивала Алина. — Купить это конечно можно, но слишком долго придется ждать, — покачала я головой. — Найти будет проще. Я позвоню, когда все подготовлю.

***

Катя сидела на скамейке и бездумно смотрела на реку, не забывая покачивать коляску. Яркую, розовую с желтыми мишками. В коляске спала ее дочь. Дочь. Катя никак не могла привыкнуть к этому слову, прочувствовать его, проникнуться. А если совсем честно, то и не хотела. Кате только-только исполнилось девятнадцать, когда она поняла, что беременна. Самое обидное было в том, что все произошло совершенно случайно. Не было ни всепоглощающей любви, ни жестокого изнасилования в ночном подъезде. Просто парень, с которым она встречалась, не помышляя ни о какой свадьбе. Просто дурацкая статистика, повернувшаяся не тем боком. Презервативы не дают стопроцентной защиты, к сожалению. Она не хотела этого ребенка. Катя хотела учиться. Хотела гулять. Хотела много чего, но только не ребенка. Мысль об аборте была первой, которая пришла ей в голову, когда она поверила, что все это не кошмарный сон… но девушка сделала роковую ошибку: рассказала обо всем маме. Аборт ей сделать просто не дали. Родители устроили тотальную осаду с промыванием мозгов, а Катя и так была слишком испугана, слишком выбита из колеи случившимся… И после долгих разговоров, после слез матери, она смирилась. И с тех пор родительская воля и нежеланный ребенок как будто подчинили ее. Лишили девушку собственного мнения, собственных желаний. Все ее время, силы, она вся теперь принадлежали целиком этому младенцу. Катя пыталась полюбить дочь, правда пыталась — тогда стало бы легче. Но у нее не получалось. И день за днем она будто тонула в мутной болотной воде, и все дальше был спасительный берег. Уходили собственные желания и мечты, таяли возможности, чужие ожидания смыкались на шее железным ошейником, и не было сил его разорвать. Поначалу это пугало, причиняло боль, хотелось сопротивляться… теперь было почти все равно. И только в такие вот редкие минуты тишины и холодного ветра, на прогулке, на берегу реки, Катя остро ощущала, насколько она несчастна. — Я могу тебе помочь. Голос прозвучал неожиданно — Катя не слышала, чтобы к ней кто-то подходил. Удивление пробилось через пелену серой привычной тоски, заставило ее обернуться, а потом и подняться со скамейки. Женщина стояла совсем рядом — молодая, высокая и худощавая, довольно симпатичная, но какая-то удивительно незапоминающаяся. Совершенно серая, рядовая внешность… если бы не глаза. Серо-голубые, холодные и далекие, они видели Катю насквозь — и не осуждали. Не оправдывали, впрочем, тоже. — Как? — невольно вырвалось у девушки. — Тебе не нужен этот ребенок, — спокойно ответила незнакомка. — Ты будешь намного счастливее без него. Я могу забрать его и сделать так, что ты о нем забудешь. И все окружающие тоже. Все будет так, будто его никогда и не было. Ее слова звучали бредово. Вернее… они должны были звучать бредово. Произнеси их кто угодно другой, Катя испугалась бы. Но в глазах незнакомки плавал туман над белым клевером, и плескались воды нездешних рек. Смерть в них была, и жизнь, и все, что между. — Все-все забудут? — выдохнула Катя. — Все-все, — кивнула незнакомка. — Но… зачем она тебе? — Отдам той, которой ребенок нужен. Не колеблясь ни минуты, Катя склонилась над коляской и подняла спящую девочку на руки. Протянула незнакомке: — Забирай. Та кивнула и переняла ребенка у Кати — длинные бледные пальцы, которых девушка случайно коснулась, были холодными. Незнакомка держала младенца неловко, без привычки, но ребенок не проснулся. — Удачи тебе, — тихо произнесла она, и Катя вздрогнула, потому что слова коснулись ее, как прохладный и чистый ветер. Невольно она зажмурилась, а когда открыла глаза, никого рядом уже не было. Только солнце выглянуло наконец из-за туч, и его лучи путались в обнаженных ветвях деревьев. Катя вдохнула полной грудью — воздух остро пах снегом. Почему-то ей вдруг стало легко и спокойно, будто она сбросила с плеч неподъемный груз. Пожалуй, было хорошей идеей завернуть в парк по дороге из института. Ну и что, что холодно — зато как дышится хорошо! И рекой пахнет… Но хорошего помаленьку, пора уже и домой. Девушка в последний раз улыбнулась бледному солнцу и медленно пошла по дорожке. Яркая детская коляска, стоящая у скамейки, привлекла ее внимание лишь на миг. Совсем новая и пустая — забыл кто-то, что ли?..

***

Когда ближе к вечеру я явилась в дом клиентов со спящим на руках младенцем, хозяева конечно смотрели на меня очень удивленно. К счастью, зачарованный волшебством сделки с его матерью, ребенок крепко спал, не доставляя мне неприятностей. По сути, он уже наполовину не принадлежал человеческому миру. Хозяева не решились спросить, правда ли в розовом свертке лежит настоящий ребенок, а его сонное молчание заставляло в этом крепко усомниться. Я предчувствовала, что утром мне, возможно, придется с ними объясняться — но это будет утром. Сейчас же меня окутывал плащ истинного волшебства: я словно стояла на перекрестке миров и судеб. Конечно, был и куда более легкий способ отвадить Плакальщицу. Железо, рябина, нужные руны — и она не смогла бы больше войти в этот дом. Покрутилась бы рядом пару ночей, а потом нашла себе новую дочь где-то в человеческом мире. Женечка выздоровела бы, а что другие дети продолжат болеть и умирать — так дети всегда умирают, и если мне не платят за их спасение, то это не моя забота. Но я помнила пустые, выплаканные глаза фэйре. До смерти своей и дочери она была такой же, как я — полукровкой. Поэтому смерть не стала для нее избавлением. Ее мука будет длиться вечно, если только… Если только она не получит желаемое. Ребенка, который будет спать у нее на руках. Вечно. В этот раз, появившись в детской, Плакальщица заметила меня сразу. Замерла, даже не двинувшись к кроватке. Она чувствовала что-то, несомненно — мое намерение, расплескавшееся вокруг меня волшебство, возможность и близость желанного для нее покоя. — Я принесла твою дочь, — просто произнесла я. Младенец у меня на руках впервые пошевелился, и Плакальщица умоляюще протянула ко мне руки. — О, моя дочь, мое дитя! Дай мне ее, полукровка, умоляю! Я протянула ей захныкавшую девочку, и Плакальщица подхватила ее, прижала к груди. Рассмеялась тихо и счастливо — и исчезла. Я закрыла глаза, вдыхая запах клевера и мятлика. Где-то в Грезе сейчас появился — был всегда — маленький дом, погруженный в полутьму. У окна, освещенного единственной свечой, сидит женщина и укачивает любимую дочь, и дочь спит у ее груди. И так будет всегда.

***

Конечно, состояние Жени утром существенно не изменилось, но поела она с аппетитом. Я честно предупредила, что утраченное еще нужно восстанавливать, и сказала, что с оплатой гонорара готова подождать пару недель — пусть родители удостоверятся, что все в порядке, и я их не обманываю. Отец семейства согласно кивнул, но Алина, ободренная проснувшимся аппетитом дочери, настояла, чтобы хотя бы половину суммы мне перечислили сразу. Выйдя проводить меня до калитки, женщина осторожно попыталась расспросить меня, правда ли я вчера приносила в их дом настоящего ребенка, и куда он делся. Я твердо ответила, что это был не ребенок, а замена, и думать ей об этом не нужно. Алина покивала боязливо и вернулась в свой дом. Скорее всего, они с мужем постараются выкинуть всю эту историю из головы как можно быстрее. И у них это получится — людская память умеет искажать воспоминания так, чтобы они вписывались в привычную картину мира… На улице между тем ощутимо похолодало, но и стало светлее — кое-где в разрывах облачного покрова показывалось пронзительно-голубое небо. Я решила прогуляться, и ноги сами вывели меня на набережную, туда, где вчера я взяла нелюбимого ребенка у нелюбящей матери. — Здравствуй, Юлия. Говорят, предзимье — время недобрых встреч. Я мысленно выругалась самыми черными словами, какие только знала, оборачиваясь на знакомый голос. — Отец Георгий, какая неожиданность, — постаралась улыбнуться как можно приторнее. Естественно, по своей воле знакомство со священником я бы никогда не свела. Отца Георгия когда-то пыталась приставить ко мне мать, с возрастом ударившаяся в религию. К сожалению, священник слишком серьезно отнесся к ее просьбе «повлиять» на меня, и какое-то время портил мне нервы периодическими визитами. В конце концов я довольно грубо дала понять, что в его водительстве не нуждаюсь, и тем окончательно подорвала свои отношения с матерью. Отец Георгий перестал доставать меня на регулярной основе, но не упускал возможности подойти, встретив в городе случайно. — Я надеялся, что ты снова сюда придешь, — свел брови священник. Было ему лет пятьдесят, и русую бороду густо пронизывала седина. — Я видел тебя здесь вчера. Ну конечно, видел. Никакой случайный прохожий не заметил бы моего разговора с той женщиной и передачи ребенка — кроме того, в ком текла кровь фэйре. Или у кого были сильные способности к колдовству. Отец Георгий мог бы стать очень сильным ведьмаком, но предпочел стать священником. Родители у него были верующие, увы. — Зачем ты взяла ребенка у той женщины? — Я могла бы ответить, что это не ваше дело, — протянула я. — Но я расскажу. Я взяла ребенка у женщины, которой он был не нужен, и отдала той, которая в нем нуждалась. Осчастливила сразу двоих. Даже троих, поскольку благодаря этой сделке осталось живо другое дитя. — Просто отдала? — спросил он недоверчиво. — Просто отдала. Мы, нечисть, помогаем друг другу — чего о людях не скажешь. — Что будет с этим ребенком? — тихо спросил священник. — Абсолютно ничего. Мать будет держать его на руках и петь колыбельные. Он удрученно покачал головой. — И ведь ты искренне считаешь, что имеешь право так поступать, — произнес священник с горечью. — Знаете, в чем ваша проблема, отец Георгий? — почти весело сказала я. — Вы и вся ваша братия считаете, что мир должен жить по вашим законам. Вы пытаетесь изменить его под свои представления о том, каким он должен быть. Но мир не таков. И он не станет ради вас меняться. Ни ради вас, ни ради кого. У него свои законы. И пока я живу по этим законам — я в своем праве делать все, на что мне хватит сил. — Мы пытаемся сделать мир чуточку лучше, — мягко произнес человек. — А твои законы — законы темного леса и хищных зверей. — Мир и есть темный лес с хищными зверями, — оскалилась я, развернулась и пошла прочь. Укоризненный взгляд священника неприятно холодил спину.

***

И все же самая странная встреча поджидала меня вечером у дома. Откуда-то из серых стылых сумерек проявилась вдруг уже знакомая мне высокая женская фигура. Длинные волосы Плакальщицы лежали на плечах шелковым плащом, а глаза — глаза у нее были серые, мягко мерцающие покоем и счастьем. — Полукровка, — окликнула она меня мягким певучим голосом. — Зачем ты здесь? — спросила я, не торопясь подходить ближе. — Я хочу отблагодарить тебя, полукровка. Возьми. Она протянула мне тонкую, как звездный луч, цепочку с подвеской — синеватым прозрачным камушком размером с фалангу большого пальца. Камень выглядел необработанным, в глубине его мерцали зеленые искры. — Что это? — Ключ-без-двери, — нараспев протянула Плакальщица. — Ключ от забытого, заброшенного, ждущего. Что найдешь с ним — то твое. Камень скользнул в мою ладонь, оказавшись прохладным и гладким, как льдинка. Когда я подняла взгляд, Плакальщицы уже не было. Есть замки без ключей, есть ключи без замков. Со вторыми все просто — они открывают любую дверь, но пройти через эту дверь можно только в определенное место. Помедлив, я надела цепочку на шею. Камень-ключ скользнул по коже, и в этот момент в моем сознании само собой возникло имя, которого я прежде не знала. Я изумленно покачала головой. Что же за подарок мне сделали?..

***

Я решилась опробовать подарок Плакальщицы только через несколько дней, когда убедилась, что никакой информации по нему найти не могу. Глубоко вдохнув, я зажала в кулаке подвеску и толкнула дверь собственного офиса. Шагнула через порог, и дверь захлопнулась за моей спиной. Вместо знакомой прихожей я оказалась в не слишком большой пещере. Стены, пол, потолок сплошь состояли из того же синего с зеленой искрой камня, что и подвеска-ключ — я будто очутилась в толще льда. Неизвестно откуда льющийся неяркий свет мягко мерцал в нем. В дальней от входа стене в этот каменный лед был вмурован мужчина. Над поверхностью камня выступало только лицо, грудь и плечи. Длинные темные волосы расплескались вокруг лица и за плечами. Тонкое, хищное лицо было красиво совершенно нечеловеческой красотой… когда-то. Вместо глаз у незнакомца были кровавые жуткие провалы. И еще один — на груди, над сердцем. Там в кровавом месиве отблескивали обломки развороченных ребер. Но самым пугающим было то, что незнакомец дышал. Высший фэйре, конечно. Непонятно, из какого Круга… — Новая госпожа пришла полюбоваться на свое приобретение? Он чуть склонил голову, и у меня не было сомнений, что мужчина меня видит. А еще я с абсолютной ясностью поняла: пленник был безумен. Безумие фэйре — страшная вещь, безумных боятся даже их собственные сородичи. Мне следовало развернуться и уйти, и навсегда забыть об этом месте. Не важно, что пленник скован — самый страшный вред причиняют не дела, а слова… — Ты знаешь мое имя, — все с тем же снисходительным презрением протянул ши. — Можешь спрашивать. — О чем именно? — не удержалась я. — О чем хочешь. Мне открыто прошлое и настоящее, стоящее у истоков грядущего. Что ты хотела бы узнать, полукровка? Имя своего отца? Способ обрести собственное Истинное Имя? В его голосе было мягкое приглашение, искушение, и на миг я впервые в жизни действительно захотела узнать, кто мой отец. Я сжала кулаки так, чтобы обрезанные под корень ногти впились в ладони. Пленник не солгал бы мне и не смог бы промолчать, потому что имя, появившееся в моем сознании, когда я коснулась ключа, было его Истинным Именем. Знающий его обретает власть. Но мне не принесло бы добра знание, полученное от безумца. Что касается второго его предложения… я запретила себе даже задумываться сейчас об этом. — Мне не нужны твои ответы, Пленник, — я прикусила губу, пожалев о данном прозвище сразу, как только оно было произнесено. Оно протянуло между нами лишнюю паутинку связи. Уходить, нужно было немедленно уходить, вопила какая-то часть меня. Другой части хотелось подойти ближе. — Но ты сейчас задаешь множество вопросов себе самой, — медленно улыбнулся ши. — Кто на самом деле подарил меня тебе? С какой целью? Тебе нужно только спросить меня. — Я не стану. — Я все-таки подошла ближе, рассматривая жуткую рану на груди. Кто-то вырвал у Пленника сердце, не вырезал, а именно выдрал из груди… — Ты боишься, — голос упал до шепота, змеиного шелеста, от которого по позвоночнику пробежали мурашки. — Еще как, — честно признала я. — И пожалуй, с меня хватит. Я повернулась спиной к ши и шагнула к проему, затянутому клубящейся серой мглой — выходу наружу. — Ты вернешься, — полетело мне в спину.

***

Вновь оказавшись в собственном офисе, я сползла по закрытой двери и села прямо на пол. Каменный ключ холодил ладонь. Я никогда еще не держала в руках артефакта опаснее. Ответ на любой вопрос. Бесконечное знание, бесконечные возможности, бесконечная власть. Было ли это врожденной силой Пленника, или жутким даром его безумия? Его искалечили и заперли из-за этого безумия, или оно стало следствием плена? Столько вопросов, таких вроде бы безобидных. Но даже их задавать не стоило. С Пленника ведь станется назвать мне Истинные Имена тех, кто виновен в произошедшем с ним — а я меньше всего на свете хотела бы привлекать к себе внимание таких сил. Я всего лишь полукровка. Не мне играть в игры ши. Всего лишь… «Способ обрести собственное Истинное Имя», сказал Пленник. О, я знаю, что он есть. У всех полукровок есть шанс выбрать свою судьбу — остаться ли человеком, или стать фэйре. Только вот у каждого этот путь свой, и его еще нужно найти. Я снова сжала кулаки до боли в ладонях. Пленник зацепил самую чувствительную мою болевую точку. Ничего я бы так не хотела, как стать полнокровной фэйре. Стать ши, как мой отец. Обычно я прячу эту мысль в самой глубине разума и души. Я знаю: стоит этой жажде вырваться из-под контроля, и она сгубит меня, сведет с ума. Я не должна позволить ей вести меня, потому что может тогда я и найду свое место в Грёзе, но оно будет не таким, о каком стоило бы мечтать. Я хочу сохранить свою волю и силу, а не превратиться в одну из Гончих Дикой Охоты, или еще кого похуже. И если я задам вопрос Пленнику, это тоже ни к чему хорошему не приведет. Его безумие отравляет его дар, и пользоваться им — все равно что пить из отравленного колодца. Может, стоит замуровать Ключ в железо и зарыть, забыть навсегда? Я задумчиво покачала цепочку на пальце. Почему-то вспоминались провалы на месте глаз Пленника. Может, я так и сделаю. Но позже.