Короткое по Warhammer

— Чего это он грустный такой. — Так третий день не ест, бедняга. — Может, кабачки не любит? Хотя с чего бы, мы их вроде дохлые кинули. — В смысле не любит? Они же всё жрут! — А это не жрут. — Я про жука. — И я про него... Да нет, ел он кабачки. Вон видишь, всё заблевал. — И слёзы смотри какие. Плачет, бедняга. Матку зовёт. — Как зовёт, если он молчит? — Телепатически же. — … — … — Аттик, мальчик мой, тебя старший библиарий сегодня к себе не вызывал? Ты бы сходил, проверил, вот прямо сейчас, да, не надо откладывать... — Что это такое. — Это Тима, он тут живёт. — Я вижу, что это Тима и что он тут живёт. Я спрашиваю. Что. Это. Такое. — Короче, это… — Корбулио? — А что сразу Корбулио? Психоаналитика тут бессильна. — .. зовём Астората? — Зовём Астората. — “После опроса братьев и осмотра свежих результатов их деятельности, содержание питомца (Тимы) признаю целесообразным и полезным для их душевного здоровья”... Асторат! Что за хуйню они тебе показали?! — Великого Ангела в трусах. — … ну допустим. — А вы мне “всё пропало!”, “всё пропало!” А ведь вроде один кодекс астартес читали! — Простите, брат, а где в кодексе Жиллимана написано про содержание нидов? Я не помню этой главы. — В главе, где противника надо удивлять изменением тактики. Раз в неделю кабачки каким-то неведомым образом вырывались из своей огороженной грядки. Технодесантики раз за разом устало объясняли, что виной тому перебои в электричестве, отвратительный климат планеты, от которой клинит огнемёты, и ошибки систем наведения, которым сложно объяснить, почему кабачковые лозы — мишень. Поэтому раз в неделю Тиму выпускали погулять. Измученный карнифекс выползал через старый колодец из подвалов и на шатающихся лапах брёл к заветной грядке. Корбулио негодовал. Церетелио жаловался, что сцеживаемая кислота Тимы от прогулок портится, а от такого количества еды беднягу пучит. Тима жрал, пока дают, а прикованный к нему почтенный Раксатоэль — матерился. Кабачки пытались сопротивляться, но Тима был голоден. Когда лозы оказывались загнаны обратно на грядку, Раксатоэль и Церетелио оттаскивали объевшегося и разомлевшего жука обратно к колодцу. — Я это так просто не оставлю, — бормотал Корбулио, расправляя помятые лозы и разрыхляя следы огромных копыт Тимы. — Я выведу этого проходимца на чистую воду! Вывести Церетелио на чистую воду после заключения Астората было сложно. Каждый раз, когда ушлый скульптор доставал чёртову бумажку, Корбулио очень хотелось спросить Астората, доволен ли тот шуткой. Конечно, Асторат был доволен, но желание вновь бросить это обвинение сбежавшему якобы по работе наглецу в лицо это не отменяло. В том, что Церетелио лишь притворяется исправившимся, Корбулио не сомневался. Но доказать ничего не мог. Корбулио знал, и Церетелио знал, что тот знает. Поэтому скульптор держался и ваял драпировки. Единственное, так, чтобы в случае чего, можно было сказать, что всё внутри. Пятиметровую статую Сангвиния в целомудренной тоге от шеи до пят купившийся магистр Данте даже разрешил поставить во дворе. ...статуя понравилась пролетавшим мимо Тёмным Ангелам. Аданцио на радостях сбагрил им содержимое одного из складов, предварительно заставив творца подрихтовать лица статуй. В итоге пятеро (“Сила Льва”, “Ярость Льва”, “Апофеоз Льва”, “Аллегория плодородия” и “Триумф Калибана”) почти лысых и обшарпанных примархов Первого Легиона отправилась на орбиту, на баржу. Церетелио радовался признанию, Аданцио — освободившемуся месту, а кузены молча и стремительно отбыли из системы. С одной стороны, Церетелио грело долгожданное признание. Он только теперь осознавал, насколько ему его не хватало. Насколько ему, художнику, был нужен зритель и уважение талантов братьями. С другой стороны, в существовании в безвестности были свои преимущества. Например, уважение к нему, как к творцу, и его творческим замыслам. — Серые Стражи предположительно дети Корвуса Коракса, — Аданцио остановился перед скульптурой Ангела размышляющего. Мраморный Сангвиний был обнажён, сидел на корточках и вглядывался в горизонт, размышляя о своём племени. Горизонт был не спокоен, и лицо Ангела было напряжено. — Нет, — Церетелио понял, что сейчас будет сказано. — Нет! — Если стесать волосы, подойдёт, — решительно объявил Аданцио. — Вложи ему в руку цветок подсолнечника. Только терранского. Чтобы ещё символизм вышел, невинно заключённого. Скажем, что это Ворон, обдумывающий своё восстание. И да, про крылья не забудь, а то неловко выйдет. Аданцио ушел, Церетелио остался. В колодце в конце коридора заворчал Тима. — Сейчас, сейчас маленький, — Церетелио подобрал тачку с вяло вздрагивающими кабачковыми побегам и покатил её к решетке. — Вот буду я тебя кормить, вырастешь большой — и сожрёшь их всех, идиотов!.. И птеродактиля этого кудрявого тоже. Чтобы не критиковали.