"Laguna solare"

Лицемер и ханжа. Осторожная мразь с короткой душонкой. Он почти был готов ответить на мой поцелуй, я почувствовал это точно, я в этом уверен, но он не позволил себе, хоть и желал, возможно, отчаянно. Он не отшатнулся, хоть мог, и я почуял, как участилось его дыхание и как он поплыл, мне подставляясь. И я готов спорить на что угодно, хоть ничего уже не имею, что можно поставить на кон в этой жизни, что это не первый его поцелуй с парнем. Он смотрит, застыв в неподвижности - возможно, впервые в своей жизни испуганно, ошарашенно и растерянно-изумлённо, не зная, что теперь ему делать, на что решиться; но, спохватившись, выходит из ступора и вытирает ладонью губы, наконец от меня отрываясь, делая вид, что оскорблён. Подручные валят меня на колени, ломая плечи, скручивая за спиной руки, я получаю сильнейший удар по затылку рукояткой револьвера, что сжимает стальная ладонь пожилого, но мощного капо, и валюсь почти в бессознательном состоянии на песок. Господи. Боже! Алекс кидается меня защищать. Да что он тут сделает? Но он бросается зверем, не размышляя, на помощь, ни секунды не медля. Толкает со всей, неожиданной для всех тут, кроме меня, силой, что таит его стройное тело, почти уронив на песчаный берег, столкнув с моих плеч, сбив с ног ударившего меня громилу. Нежная кожа. Душа поэта. Ласковый, тихий, смешной и забавный. Добрый и мужественный. Преданный. Мой. Совсем не умеющий драться. Я так его и не научил ничему. Не защитил, не сберёг... Длинные волосы растрепались и спутанно лезут ему в лицо с угловатыми тонкими скулами, о которые можно порезать пальцы. Его, как пусть неожиданно злобного, но щенка оттащили, зажав голую длинную шею, ткнув носом с размаха в мокрый песок. Я бы убил за его унижение, но не могу. Альберт сегодня решает тут всё. Ну, почти всё. Почти… Он презрительно сплёвывает, не отводя от нас с Тёрнером питоньего, гипнотизирующего взгляда, не замечая, может быть, самого главного. Прямо у него за спиной, на песке, лежит развеваемое поднявшимся ветром окровавленное мятое кружево, как будто перья, не нужные более моей королеве, словно белоснежные крылья, сброшенные моим обожаемым ангелом. Срывая ногти и покрывая алыми брызгами подвенечное платье, она всё ж оторвала узкую, длинную, сковывающую свободу движений юбку. Сбросила, ускользая, туфли и бежит теперь вдаль по морскому берегу, у самой кромки воды. Она быстра и легка, словно ветер, и Альберту теперь её не достать. Он не сможет заставить мою девочку наблюдать за нашей смертью. И он долго, задумчиво и с очень странным выражением на холёном лице смотрит вслед еле уже различимой хрупкой фигурке, а после, с отчаянием отбрасывая ни в чём не повинную, издавшую жалкий звук скрипку и шепнув что-то подошедшему капо, усаживает свой зад в лимузин, до сих пор украшенный лентами и живыми цветами. Они оставляют, зарыв нас по горло в песок, ждать свою смерть от прилива. Бросают небрежно, уходят, уводят и музыкантов, так и не развязав им глаза, а мы остаёмся, спиной к спине, почти соприкасаясь затылками, наедине друг с другом и морем. С шумом прибоя и поднявшимся ветром. Закатным солнцем. Лопаты валяются брошенными кое-как на берегу, портя пейзаж, хамски поганя картину идиллической смерти. Александр молчит, и мне сказать ему нечего. Я убил его. Это только моя вина. Я лишил его будущего. Лишил успеха, признания и поклонения, несочинённой ещё музыки и ненаписанных ещё, но уже и не родящихся никогда, не увидящих этот свет стихов. Я забрал его юность и последующее взросление. Я украл его счастье, возможно, когда-нибудь стать отцом. Даже его смерть по моей вине будет мучительной. Стоило ли моё эгоистическое, собственническое, но такое бескрайнее и всепоглощающее чувство к нему этого? Я уверен, что нет. Разве любовь стоит жизни? Его любовь стоит. Я готов за неё умереть. Я готов умереть дважды. За себя и за него. Мне чудовищно, немыслимо, адски страшно. Но я боюсь не за себя. Ужас от осознания мною того, что сейчас чувствует Тёрнер в ожидании уже почти накрывающей нас раз за разом по подбородок волны, заставляет меня завыть от бессилия. Я прокусываю от невыносимой сердечной боли губу, и алая кровь, солёная, как вода, что её слизнула, стекает по подбородку, уносимая отливающей ненадолго волной. И тут я вижу… Я вижу ангела. Она летит, невесомо касаясь босыми крошечными ступнями воды, разбивая волны прибоя на миллиарды крошечных, искрящихся, отражающих заходящие лучи безучастного светила капель, сияющих, словно бриллианты, брызг, рождаемых этим касанием ног, и Средиземного моря, которое я ненавижу всем сердцем. Я теперь знаю, что мне сказать. Что мне крикнуть ему, разрывая связки к чертям, заглушая шум отвратительного мне теперь моря: - АЛ!!! Александр!!! СЕГОДНЯ ТЫ НЕ УМРЁШЬ!!! Алисия бросается на колени и отгребает песок от наших шей руками. Её нежные пальцы постепенно превращаются в кровавое месиво, но она, закусив губы, упорно, настойчиво продолжает, оглядываясь судорожно по сторонам. Потом стремительно отбегает, хватает лопату и так же молча начинает копать, отбрасывая в стороны тяжелый мокрый песок. Рассыпавшаяся причёска змеится причудливо тонкими длинными прядями, развеваемыми сильным ветром. Волна стала выше. Теперь она захлестывает нас до самых глаз, но и помогает, уносит с собой лишнее. Алисия, откопав нас по грудь, начинает перетирать лопатой верёвки, позволяя нам с Тёрнером освободить плечи, после неистово роет дальше. Мы ей помогаем, как можем. Я чувствую, как Алекс извивается у меня за спиной. И как только я чувствую, что наконец освободил руки и могу выдрать их на поверхность, Алисия отдаёт мне лопату и хватает вторую. Я, как могу, отгребаю песок от себя, но это непросто. Раз за разом нас заливает волна, заставляя лёгкие лопаться и гореть от недостатка воздуха. Но мне больше не страшно. С нами Алисия, и мы обязательно выберемся. Не может быть по-другому. Не в этой жизни. Ал выбирается первым. Ужом выкручивает себя из капкана. Алисия бросает у его ног лопату и перебегает ко мне. Ал, наконец вскочив на ноги, ей помогает. Вместе они просто вытягивают меня, надрываясь, из несостоявшейся песчаной могилы и помогают распутать ноги. Спотыкаясь, повисая друг на друге, шатаясь, как смертельно пьяные, мы выбредаем на берег подальше от волн и в бессилии валимся на всё ещё раскалённый берег. Наверно, проходит вечность, прежде чем я нахожу в себе силы пошевелиться. Алисия лежит между нами и смотрит в небо. Она улыбается тихо и нежно, и моё сердце взрывается от любви и восторга. Я наваливаюсь на неё всем телом. Знаю, что ей тяжело, но сейчас не могу по-другому. Я хватаю её лицо в ладони и целую, как сумасшедший, родные глаза, брови, скулы, и лоб, и солёные губы, пачкая своей кровью её лицо. Чувствую, как её нежная, хрупкая, но оказавшаяся запредельно для разума человека сильной рука обнимает меня за спину. Когда я, наконец совсем задохнувшись от накрывшего меня с головой чувства восторга и восхищения, её выпускаю и отстраняюсь, перенося свой вес на ладонь, Алисия поворачивает голову и смотрит на Тёрнера. Тот лежит неподвижно, как мёртвый, и она тянет руку, капая алыми каплями крови на жёлтый песок. Хватает цепко Алекса чуть пониже плеча и тянет, заставляя к нам обернуться. Мокрые волосы облепили его лицо, и Алисия их убирает, отводя в стороны, пачкая Александра кровавыми полосами. Он мгновенно поворачивается на бок и смотрит на нас, оперевшись на согнутый локоть. Он ловит губами пальцы моей королевы, а потом хватает её ладонь и иступлённо целует, не отводя от Алисии взгляда. Из карих глаз бесконечным потоком льются слёзы. Текут по скулам и по щекам. По пальцам Алисии. - Иди к нам, - шепчет ему моя девочка, и Тёрнер срывается с места. Я чувствую, как моя талия попадает в стальной захват сильной руки. Другой он притягивает Алисию и прижимается к нам обоим всем телом. Я обнимаю его за плечо. Смотрю на них сверху вниз, а Алисия обнимает ладонью Ала за шею и тянет его на себя, заставляя нагнуться ниже. Их поцелуй я не вижу. Волосы Александра падают вниз, отгораживая их обоих, скрывая их от меня. Но я знаю, что поцелуй нежен и полон любви. Я подхватываю мою королеву на руки и прижимаю к груди. Рядом, касаясь меня голым плечом, ковыляет Алекс. Нам надо убраться отсюда как можно скорее, и мы бредём, увязая в песке. Вдалеке на шоссе появляются, показавшись из-за поворота, два авто. Первой едет микро-машинка с широкими белыми полосами на алом капоте, следом за ней лимузин семейства Гравино. Мы застываем как статуи. Бежать? Но куда?.. Вдоль берега? Практически им навстречу? Я оборачиваюсь на Александра. - В горы. Взберёмся по скалам, – отвечает он мгновенно на мой безмолвный вопрос. Но авто останавливаются достаточно далеко, но в хорошей видимости. Из мини-купера выходит мужчина. Открывает все двери машины. Демонстративно машет поблёскивающей связкой ключей и кладёт их на капот. Садится, хлопая задней дверью лимузина, и тот с отчетливо слышным даже в шуме прибоя визгом покрышек разворачивается резко на узком шоссе и уезжает. Блять! Всё встаёт на свои места. Всё сразу складывается в моей голове, словно пазл. Гравино передумал нас умерщвлять. Он передумал! И, скорей всего, именно в тот самый момент, когда странным, нечитаемым взглядом смотрел в спину единственной и, видимо, по-настоящему любимой им дочери. Он не послал никого догонять и искать её. И лопаты тут не случайно забыли. Альберт Лоренцо решил дать нам всем шанс. И, в первую очередь, себе самому. А всё же он хитрая бестия. Мы добираемся до машины и первым делом обрабатываем Алисии руки, как можем. Тёрнер дует ей аккуратно, заботливо на каждый из пальцев, что он бережно обливает перекисью и антисептиком. После мы их бинтуем. В машине, на заднем сиденьи - брючный костюм для моей королевы, новые туфли, сложенные аккуратной стопкой полотенца и саквояж с нашими документами, наличными и билетами на прямой перелёт в Ливерпуль первым классом с открытым вылетом. В багажнике - наша с Алом одежда. Ал тактично отходит, огибая машину, а я помогаю моей девочке переодеться. Надеваю новые туфли, с нежностью отирая ладонями грязь и песок с её крохотных ступней. После мы с Тёрнером одеваемся, вытеревшись взятыми из авто полотенцами. - Тёрнер, иди за руль, - и Алисия в изнеможении роняет себя на заднее сидение мини-купера. Я сажусь рядом и крепко прижимаю её к груди, и её влажные волосы падают мне на шею. Ал разворачивает машину, и мы навсегда покидаем солнечную лагуну, которая раньше была так добра к нам, а после могла бы сожрать нас. Я не знаю точно, что будет со всеми нами. Я знаю одно: мы, возможно, - и даже скорее всего, - странная, многие могут подумать, что ненормальная, но мы семья, и будем вместе. Не может быть по-другому. Не в этой жизни.