Intoxicated by you

      — Чимин, я… — Губ касаются мягкие пальчики, не давая возможности договорить.       — Я знаю, — Чонгук не уверен, что Чимин представляет, что именно он сейчас хотел сказать, но тот медленно тянется к его лицу и прикрывает глаза, слова сейчас уже не имеют никакого значения.       Первый поцелуй с танцовщиком ему не забыть, но с этим совершенно не сравнится. Чимин нежно накрывает его губы своими, и Чонгук не удерживается от легкого стона. Они такие невероятно нежные, что сравнимы лишь с мякотью божественного тропического фрукта: такие же сладкие и ими невозможно насытиться. Пак целует упоительно, влажно и вязко, растягивая, как тягучий кленовый сироп. Чонгук отбрасывает все страхи быть отвергнутым и прижимается к разгоряченному телу так, что потом, возможно, и оторвать себя от него не сможет. Сопротивления не следует. Чимин захватывает в плен своих объятий, жадно шарит ладонями под его рубашкой и впускает в жар его рта свой язык. Гук снова не может сдержать стона, но уже грубого и низкого. Танцовщик немного отстраняется, обводя контур чоновых губ языком, проводит между ними, а потом снова грубо врывается и жадно целует. У младшего внутри все взрывается от поведения хена. Он поднимает края его футболки, обнажая натренированный торс, тянет вверх, но и не думал, что делает что-то неправильно, потому что Чимин отстраняет его руками, и выбирается из-под него. Чонгук в растерянности хлопает глазами и снова тянется за своим поцелуем, но старший останавливает его внешней стороной руки, упираясь костяшками в мягкие губы.       — Это что еще такое? — Сказать, что Чон в растерянности — ничего не сказать. Он хмурится и вытирает губы тыльной стороной руки.       — Поцелуй джентльмена, — Чимин смеётся и снова касается губ младшего, подставляя кисть, — в руку.       — Хватит пихать мне их в рот! — Откидывает от себя назойливые конечности. — Я спрашиваю, почему мы остановились?       — Ну, я заплатил за проигрыш, и мы можем вернуться к игре.       — Что-о-о? Заплатил? А кто сказал, что мое желание поцелуй?       — А что нет? Ну, хорошо, могу заплатить деньгами, — Чимин пытается встать с пола, но тут же оказывается прижатым к нему и полностью обездвиженным.       — Ты расплатился только за один проигрыш, за остальные тебе просто так не отделаться.       Пак вырывается, хватает со стола бокал с вином, осушает его одним глотком, со стуком возвращая на место.        — А если я попытаюсь избежать уплаты? — приближается непозволительно близко, опаляя чувственные губы тонким ароматом муската и прожигая азартом сияющих глаз.       — Бежать тебе некуда, сокровище. Забыл? — Схватив за майку на груди, рывком притягивает ближе, сталкиваясь носами. — Ты под магией Вуду.       Чимин прикусывает нижнюю губу. Он и правда чувствует себя марионеткой в сильных руках младшего, растворяясь в его атмосфере, что заполнила изнутри. Власть теперь в руках младшего, что настойчиво валит танцовщика, терзая губы и стягивая, наконец, эту несчастную футболку. Нервные пальцы пытаются расстегнуть рубашку, губы горят от укусов, а чужие ладони обжигают кожу, еще сильнее заставляя руки дрожать. Мелкие пуговицы летят в стороны от несдержанного рывка, тело касается тела, и кислород больше не нужен, они дышат друг другом.       Настойчивые пальчики танцовщика скользят вниз по обнажённой коже и добираются до ремня, который в тот же момент со звоном оказывается на полу. Мокрые звуки поцелуев, расстегивающихся молний и шорох скользящей по коже ткани, как симфония наполняют пустые стены. Оказавшись в одном белье, Чонгук останавливается, дарит последний невинный чмок и отстраняется, восхищаясь зрелищем под собой. Никакие костюмы, ремни и латекс не могут сравниться с истинной красотой обнаженного тела пилонщика.       — У тебя безумный взгляд, — Чимин тянется рукой к прессу парня и немного выгибается в спине, лишь слегка задевая пальчиками бархат смуглой кожи.       — Я порву тебя. — Как хищный лев перед трапезой, младший облизывает губы, блуждая голодным взглядом по телу под собой, не упуская ни миллиметра из виду.       — Забыл условие? Я всегда сверху, — поднимается на локтях, — и я не буду так груб, чтобы прям рвать тебя.       Чонгук ошарашено пялится на надменную улыбку. Он думал, это шутка, проверка, ну или на крайний случай хён забудет о своих словах, но тот лишь нагло улыбается, в то время, как девственный проход Чонгука сжимается от ужаса и чуть ли не кричит «какого хрена?». А именно большого и толстого чиминова хрена сейчас он и дождется.       «Хочешь кого-то нагнуть — нагнись сначала сам», — если нет такой народной мудрости, Чонгук обязательно её запатентует и введет в пособие для чайников: «10 попыток провала» как главный и обязательный пункт.       Ситуация приобретает тень летального исхода от сердечного приступа младшего, у которого весь ужас услышанного ярко и красочно отражается во взгляде. И дабы не допустить потерю перспективного бойфренда, Чимин кладет руку на трепещущее сердце парня, второй обвивая влажную шею, приближается так, что слышит стук беснующегося органа, обжигает нежную шею и ухо горячим шепотом.        — Испугался, Гуки?       Шумный выдох.       — Спятил? Я ж почти поверил. — На шее младшего все так же покоится рука Чимина, а глаза напротив призывно горят желанием. – Не то чтобы я совсем против, просто… не готов немного.       Не ответив на вопрос, Пак снова крадет уже почти родные поцелуи, осыпая ими чувственную кожу, что плавится воском под нежными ласками властных губ. Рука младшего, исследуя рельефные бока хена, срывается вниз, пальцы оттягивают резинку белья, притягивая ближе так, что два напряжения сталкиваются и вырывают остатки воздуха из голодных уст обоих.       Трусы Чона становятся тесными и влажными, налитый кровью член требует прикосновений, и трение о такой же стояк немного спасает ситуацию, пока губы сталкиваются в ожесточенной борьбе за лидерство, а руки терзают упругие ягодицы танцовщика. Чимин горячий и внутри, и снаружи, вкус его молочной кожи хочется собрать, терзать ее, покрывать отметинами, но старший рычит, как только зубы слегка прикусывают влажную кожу. Таких голодных поцелуев у Чонгука никогда не было, ему так мало пилонщика, так мало касаний, трения и так мало терпения. Резко повалив Пака, который в то же мгновение остается лишенным трусов, Чонгук снимает с себя лишнее, и резко раздвинув ноги согнутые в коленях, устраивается между ними.       — Чонгук…       — Я знаю. — Теперь Пак сомневается, понял ли его младший, но уверенность в голосе второго внушает больше чем доверие.       Чон недолго копается под пледом, возле головы старшего, нарочито низко опускаясь грудью к губам, что в тот же момент обхватывают темный сосок, язык очерчивает ореолу, а зубы слегка прикусывают, даря сладкую боль.       Все происходит как в пьяном тумане или сне, касания слишком возбуждающие, дыхание томное и волнительное, поцелуи удушающие. Найдя заветный флакон, он спускается ниже, и возбуждение касается обнаженного горячего члена Пака.       — М-м-м… — Чон откидывает голову и больно прикусывает губу, а после резко опускает, врезаясь в безумство темных глаз.       Возбуждение играет с разумом, осязанием и слухом. Чон слышит все, как в asmr видео: колпачок слишком громко падает на пол, смазка шумно льется на пальцы, ворс пледа шуршит под извивающимся телом танцовщика, палец со специфических хлюпаньем проникает внутрь, а вздох Чимина оглушает.       Прелюдия длится бесконечно долго или терпение обоих давно на пределе?       Чимин хмурится. Секса не было давно, подготовка необходима, а Чонгук держится из последних сил, чтобы не сменить нежность на страсть. Понимая, что начинает заполнять голову мыслями и забывает расслаблять мышцы, Чимин выкидывает все из головы и снова тянет к себе Чонгука за крепкие руки, увитые выпирающими венами для голодных поцелуев, кусая и оттягивая нижнюю губу.       — Признаюсь… а-ах… — Слова выбило. Он и забыл эйфорию от стимуляции простаты, забыл насколько приятный это процесс, насколько нежными могут быть пальцы.       — В чем, сокровище? — Чонгук не перестает вылизывать шею Пака, упиваясь запахом молока и жженого сахара, и тереться изнывающим стояком о мягкий и длинный ворс, не забывая плавно двигаться в Чимине.       Трудно собрать слова в предложение, как и вспомнить то, что хотел сказать, когда пальцы внутри тебя набирают беспощадный темп и их уже чертовски мало, хочется больше, толще, быстрее.       — Нужно… а-а… нужно было… давно, а-а-ах, Чонгук… — Темные пряди волос контрастируют со светлым ворсом пледа, кожа блестит, и переливается в мерцающем свете свечей, оттенки пунцового разливаются по нежным щекам, — нужно было раньше согласиться на свидание.       На мгновение толчки прекращаются, блестящие в полумраке глаза ярче звезд освещают пропитанное страстью тел пространство.       Внутри становится пусто, когда пальцы покидают проход танцовщика. Чонгук снова тянется за заветным флакончиком, но Чимин откидывает его дальше ногой, набрасывается на стоящего, на коленях Чона и укладывает на свое место. Все происходит без лишних слов, за всё говорят их тела.       Небольшие пальцы обхватывают член у основания, влажный язык ведет дорожку по всей длине к головке, Чон не успевает расслабиться, его подкидывает, как на американских горках, потому что Чимин вбирает резко, проходясь ртом вверх-вниз, плотно прижимаясь языком к члену, которым усердно работает. Медленно поднимаясь, ведет им как по винтовой резьбе, добравшись до головки, обводит ее несколько раз по кругу и медленно проходится по уздечке.       — Твою ж… — Чона прошивает разряд, он нанизывает Пака до основания, чувствуя гладкую стенку глотки.       Чимин начинает жадно сосать, помогая в недостающих сантиметрах рукой. В арсенале пилонщика есть еще пара приемов, и он решает выдать все сразу. Вобрав на всю длину, начинает быстро глотать слюну, сокращать стенки, протяжно мычать и медленно подниматься. Чонгука трясти начинает от вибрации, расходящейся от головки по всему телу. Его рука обосновалась в волосах старшего, фиксируя голову, снова насаживает до основания. Ноги начинает сводить мелкой судорогой, тяжесть внизу живота усиливается, жар скапливается и… Чимин отстраняется, с громким чмоком выпускает член изо рта, проходится рукой по всей длине и снова прижимается губами. Он нежно посасывает лишь головку, рука с основания спускается на яички, мягко перебирая их, губы отстраняются, и Чимин дует на блестящую головку, пробивая младшего еще одной волной импульсов. А сам довольный отстраняется, вытирая блестящие от слюны и смазки губы.       — Мы будем, наконец, трахаться? — Это не вопрос — издёвка, ведь Чон давно готов и хочет, так, как никогда в жизни, но для пилонщика старается, хочет угодить во всем.       Гортанный рык, прыжок пумы и вот уже ноги Чимина разведены широко в стороны, а в проход упирается горячая головка члена.       — Эй, эй, эй, а резинка? — Чимин вжимается подбородком в собственную грудь, пытаясь увидеть, что там происходит между ног.       — Потом с ней попробуем.       Пак не успевает возмутиться, как что-то невозможно огромное и твердое врывается в его проход. Глаза распахиваются, рот раскрывается в немом крике, а в кулаках зажата мягкая ткань с лампочками гирлянды. Чон вошел лишь на головку, но внутри танцовщика безумно узко. Он ждет несколько секунд и плавно выходит, снова врываясь и проталкиваясь глубже. Чимин издает сдавленный стон.       — Черт. Разве бывает так узко?       Чонгук медленно выходит, льет не жалея смазки и снова входит в пилонщика, но уже более сдержанно, целуя во влажный уголок глаза. Пробираясь все глубже, Чон распадается на атомы, не веря счастью, что он в нем. В нем так упоительно прекрасно, он так плотно и горячо обволакивает его, он уже полностью в нем. Гук делает пару пробных толчков, не выходя, и на половину и ударяет точно в мужскую точку G.       — О-о-ох… Ог...ромный…       Чон ухмыляется, лишь темп наращивая. Меткости младшего можно только позавидовать. Пак не хочет думать об опыте своего партнера, где и с кем он его набирался, но то, что он прицельный как Робин Гуд — факт. Набухшая простата пульсирует от каждого точного толчка, разнося по телу микро-разряды, что нарастают вместе с темпом, который становится все более несдержанный. Чонгук смотрит прямо в глаза, нависая черной грозовой тучей, Пак не может удержать взгляда, потому что глаза сами закрываются и закатываются в блаженстве ощущений.       — Посмотри на меня. — Звучит, как приказ. Он хватает хёна за подбородок, обратив лицо к себе, тот пытается открыть глаза, не до конца, но получается, смотрит поплывшим взглядом и похотливо улыбается. Чонгук наклоняется, хватает зубами нижнюю губу и, не отпуская, рычит, — ты мой!       Эластичные нежные стенки обволакивают истекающий член, фрикция разносит импульсы и пульсации, член Пака дергается, так еще и не получивший внимания, Чон откидывает руку, что тянулась к эрекции, не позволяя даже прикоснуться Чимину к себе. Все его!       Он зажимает его член и все сильнее растрахивает проход старшего, что уже не сдерживает стонов, таких ахуенных, что у Чонгука желание появляется записать их и поставить вместо будильника, мелодии вызова и дверного звонка. Раскрасневшийся, потный пилонщик, жадно цепляется за плечи младшего, выгибается и глаза закатывает, дышит громко через открытый рот, в который снова хочется войти и вибрации голосовые ощутить, чтоб до мурашек по всему телу. Но в самом Паке ничуть не хуже и покидать его совершенно не хочется. В нем уже так влажно и свободно, а движения все грубее, свинца внизу живота все больше, воздуха все меньше. Чон выходит, поднимает ноги Пака, почти складывая того пополам, снова хватает его за член, второй впиваясь в бедро, притягивает ближе и начинает вколачиваться. Чимину немного неудобно, он решает закинуть ноги на плечи младшему, да и вид такой ему больше нравится. Брюнет жмется ближе, толкается сильно и быстрее-быстрее-быстрее.       — А-а-а… Чонгук… — Пак хнычет и стонет, рвет плечи в клочья и кусается за все, до чего может дотянуться, — уб-бе-ри ру-у-у-ку…       — Нет! — Рык ненасытного зверя. — Вместе!       — Но я уже-е-е, Гу-у-ки… — Жар взрывной лавой несется вниз, член внутри, кажется, увеличивается втрое, Чонгук делает еще несколько резких толчков и пару раз передергивает его пульсирующий член, как затвор дробовика, что выстреливает тугой струей, тело бьется в легкой конвульсии, а нутро наполняется теплом.       Откинув голову назад, Чонгук продолжает заполнять Чимина, содрогаясь всем телом, загнанно дышит, но так и не ослабляет хватки на сочных бедрах. С темных волос на блестящую шею скатываются капли пота, будто унося с собой все силы и жизненные соки. Чон валится на грудь старшего, пачкаясь в его семени.       — О-ох, слезь с меня, — пытается выбраться из-под неба, что упало на него, — ты невероятно тяжелый.       Чонгук смеется ему куда-то в шею и скатывается на бок, но рук не убирает, как можно дольше хочет чувствовать его в своих объятиях.        — Поговори со мной. — Это вообще не в стиле младшего, разговаривать о чувствах, да ещё и сразу после секса, но прояснить так хочется. Он должен быть уверен, что теперь точно все хорошо или у него хотя бы шанс есть.        — Ну, говори. — Немного не подходящий момент брюнет для бесед выбрал, он еще дыхание не восстановил, а тут уже новые пожелания.        — Ладно, я скажу, — оба в потолок уставились, но так, наверное, проще сказать все как есть, не чувствуя на себе испытующий взгляд, — я не могу больше, — пилонщик напрягается и уже с объятиями хочет кинуться, потому что пауза больше 5 секунд, — не могу без твоих танцев, тебя и теперь без секса с тобой, так что давай там, решай уже скорей.        — Мда… вот это речь… Я то надумал уже.        Повисает тишина, шумное дыхание становится размеренным, но мозг и язык Чонгука все никак не успокоятся.       — Так, что получается? Мы теперь в отношениях? — На плече пилонщика, что синяком от укуса светит, сонная мордашка устроилась, вызывая и смешок, и грустную виноватую улыбку.       — В отношениях? Господи, какой ты старомодный. Это же просто свидание, — Чимин незаинтересованным пытается показаться, «ну было и было», но внутри все так и кричит о необходимости в постоянной ласке и заботе, и знает прекрасно, что Чон все это дать ему может. Это скорее привычка — играть высокомерную независимую сучку, когда внутри нечто хрупкое нуждается в любви и от услышанного «в отношениях?» пол становится мягким, и голова кружится.       — Так значит, ты спишь на первом свидании? — Младший голову рукой подпирает и хитрыми глазками смотрит, ждет, как же Пак выкручиваться будет.       — Э-э… Я… Знаешь что? — Грозный и абсолютно голый вскакивает над Чоном, уперев руки в бока, жалея, что сделал это так резко, прерывисто дышит, слова пытается нужные найти, да такие, чтобы возмущение свое выразить, чтоб прям… чтобы ух! — Я! Я мыться пошел! — Показав язык мерзко-довольному младшему, встряхнув волосами, в ванную топает с гордо поднятой головой, а Чонгук от смеха скручивается, и к столу поближе подползает, чтобы ухватить что-нибудь.       Набив рот уже остывшим ужином, на спине удобнее устраивается, руку под голову подкладывая, улыбается и к тихому пению и шуму льющейся воды прислушивается. Внутри все будто светом согревается, он не может убрать улыбку со своего лица, что супер клеем приклеилась.       «Он мой». От этой мысли кричать на весь мир хочется. Подняться на крышу самого высокого в мире здания и просто кричать.       «Он мой». Все, кто были в его жизни до этого: парни, девушки, модели, эскортницы — все пустое. Только он.       «Он мой». Эхом разносится в голове и импульсы по телу проносятся не слабее, чем судороги от оргазма.       «Только мой». Блаженно глаза закрывает, недавнюю картину в голове прокручивает, и улыбка только шире становится. Из-за него он будто другой. Будто выпив его, как личный яд, чувствует побочный эффект. Сердце бьется иначе, внутри тепло разливается, хочется быть лучше, стать для него всем, сделать все, чтобы он то же самое чувствовал рядом с ним.       И Чимин чувствует. Это будто связь, что образовалась между ними, как только они стали одним целым. Это химическая реакция, в которой две души сливаются в одну и чувствуют одинаково.       Чимин не убирает лицо из-под напора струй, пытаясь смыть счастливую улыбку. Он нужен. Это не просто секс — он нужен ему. Все как во сне, который, наконец, стал реальностью. Забота в мелочах и внимании, сумасшедший секс и душа нараспашку. Он наконец может не бояться признаться самому себе, что влюбился в Чонгука с первого обмана, с того самого, когда тот выкупил зал, чтобы посмотреть его выступление и получить танец на коленях. С того самого момента, когда сомневался «а может все же станцевать?», но в итоге ушел «красиво». Страх быть покинутым все еще есть. Может в эту самую секунду, пока он тут, Чонгук быстро собирается и тихо уходит или уже в своей машине уезжает дальше от него. Может завтра он не придет на его выступление, через неделю потребует квартиру обратно, а через месяц увидит на улице проходящим мимо и сделает вид, что не знает его. Вот и улыбку смыло, эйфория начинает выветриваться. Страх остаться навечно одним никогда не оставит его. Не-е-ет. Чимин трясет головой, резко включает холодную воду и льет себе в лицо. «Пошли прочь!»       Это же Чон Чонгук. Снова уголки губ тянутся вверх. Вода кажется теплей. Тот самый Чон Чонгук, что несколько месяцев бегал за ним хвостом. Тот Чонгук, что и живого мамонта найдет, лишь бы быть с ним. Тот Чонгук, что ломал пальцы в кулаках от ревности с самого первого дня, как только увидел его танец для другого. Тот Чонгук, что жизнь ему спас тогда и делает это сейчас.       — Сокровище? — От громкого стука в дверь Чимин в испуге руку к груди прижимает, поскальзывается и за голые стены хватается в попытке удержаться. — Ты живой там?       — Чонгук! — Накричать хочет за то, что чуть до приступа не довел и ломится вообще, воздуха для тирады больше набирает, но выдыхает медленно и более мягко отвечает. — Еще немного.       — На мне тут все засохло и стянуло, чесаться начинает, не в раковину же мне идти мыться, — Чимин хихикает и моющегося в раковине брюнета представляет. — Что так долго? Там же ни геля, ни мыла нет?       Чонгук к двери прислоняется, прислушивается, вода шумит, ответа нет. Руку поднимает постучать и поторопить хочет, но дверь распахивается, больно по лбу ударяя и с ног сбивая. В проеме Пак, весь в пару и белом свете, словно голый ангел из ванной выплывает.       — Полотенца нет.       Чонгук лоб трет, смотрит как на идиота, а потом смехом разражается. Ну, какой этот пилонщик… разный. Скучать с ним не придется.       Чимин непонимающе смотрит, на парня, что голый на полу хохочет. Пак ладошками достоинство прикрывает, все так же в удивлении глазками хлопая. «Напился, что ли пока ждал?». По стеночке к комнате перебирается, опасаясь, вдруг заразно.       Пока младший моется, Чимин рубашку его надевает, что велика и рукава совсем болтаются, но так лучше даже. В ней защищенным себя чувствует, будто в крепких объятиях и так головокружительно пахнет цитрусом.       В комнате мебели нет совсем, а вот кухня — полный комплект, но Чимину не хочется уходить, он хочет спать здесь на полу на небольшом пледе с ним. Он чувствует себя здесь как дома. У них дома.       Танцовщик не помнит, как уснул, но пробуждение точно не забудет. Тело невыносимо ноет ото сна на полу, но это единственный минус этого утра. Он шевелит носом и дует на него, потому что пух какой-то прилип и щекочет, открывает один глаз и щурится от яркого солнечного света, а перед ним та самая пушинка, большая такая и лохматая, затылком к нему повернутая. Он пальчики к ней тянет и темных прядок касается.       «Еще духами пахнут». Рукой полностью зарывается.       На полу неудобно, но не холодно. Чимин смотрит на свои ноги, что укрыты небольшим покрывалом, а под головой подушку находит «откуда?», а Чонгук в штанах и его футболке, что смотрится, как кроп топ на великане, под головой свернутый пиджак.       Внутри что-то громко ударяется, вчерашняя улыбка возвращается, а глаза слезной пленкой покрываются. Это лучше всех цветов и подарков, это лучше любого комплимента, это равноценно признанию, если не в любви, то в глубокой симпатии. Пока младший спит, плотнее жмется к нему, рукой поперек обвивая, чтобы утренним теплом поделиться, а самому глубже вдохнуть естественный запах кожи. Приятно просыпаться, осознавая, что рядом тот, кто нуждается в твоем простом присутствии, тот, кто делится единственной подушкой, кстати, где он ее взял? Это не скучное, серое, одинокое утро, это утро, в которое вдохнули жизнь.       Чимин осторожно целует в темную макушку, шепча тихое «спасибо».       — За что «спасибо»?       Пак резко отстраняется, снова застигнутый врасплох. Утренняя идиллия разрушена, и парень рядом уже не кажется таким милым. Чон поворачивается к Чимину. Припухшие ото сна глаза полуоткрыты, сухие губы растянуты в довольной улыбке, а торчащие в разные стороны пряди придают утреннему образу законченные милые черты.       Сам Чимин не менее очарователен от выпитого вчера, губы ярко малинового цвета, щечки припухли (действие красного полусладкого), а нежно-кремовая рубашка делает его воздушным, как облачко.       — За подушку спасибо, — старается говорить холодно, пытаясь спрятать нежность к этому мальчишке, что так и рвется наружу, — откуда она кстати?       — Вчера купил, пока ты спал. — Младший само счастье во плоти, ближе к хёну жмется, что отодвигается немного, недотрогу играть продолжает, когда весь уже его.       — Почему одну?       — Хотел спать на одной, чтобы близко-близко, но ты пинаться начал и отталкивать меня, но сейчас… — Чонгук для поцелуя снова губки тянет и глаза прикрывает, но встречается с выставленной подушкой.       — Какие поцелуи? Я зубы не чистил, — увернуться пытается от голодных ищущих губ, отгораживаясь мягким снарядом, который запустить готов, хочет перед ним всегда идеальным быть, с мягкими губами в бальзаме и пахнуть как персик, не зная, что вся прелесть для него в его мелких несовершенствах, — и вообще мне к Тэхену нужно за вещами и на работу.       — Попробуй теперь от меня убежать или спрятаться, — Чонгук седлает старшего, и чувствует, как сталкиваются два утренних «бодряка», — разнесу клуб до щепки.       — Намджун не простит тебе этого.       — Как и то, что ты больше не будешь приносить ему прибыль, ты только мое сокровище, —наклоняется и все же крадет свой сладкий утренний поцелуй, пока Пак губы зажимает и отпирается.       — Что значит — больше не буду? — упирается ладошкой в крепкую грудь, возвращая дистанцию. — Это моя работа!       — Ты уволен. Я ему так и скажу.       — Уволен? С каких пор ты это решаешь? Намджун не отпустит меня, а я без танцев не могу.       — Ну, откроешь свои курсы, не знаю… — по непослушным волосикам проходится и поверить не может, что это милейшее создание вчера было богом похоти и страсти, — но работать ты там больше не будешь!       — Свои курсы? — Старший заинтересованно смотрит и рукой больше не удерживает.       — Ну, да. Будешь молодых парней учить, как танцем бизнесменов соблазнять.       Чимин в удивлении одну бровь поднимает и умилительной улыбки скрыть не может, наблюдая, как выражение лица брюнета меняется, когда тот понимает, что предложил.       — Нет! Никаких молодых парней! Или меня посадят за многочисленные убийства.       — Нет, а что мне пенсию пулденсу учить? — Разговор вроде и веселый, но настрой младшего явно серьезный.       — Учи! Или шахматам. О! Точно! Чем не занятие всей жизни?       — А курсы танцев как же? — Пака веселит этот ревнивец и самолюбие свое тешит: «Ревнует. Любит».       — Решено! Они тебе не нужны. — Наклоняется к губам, что весь разговор глаз с них не сводит. — Будешь танцевать для меня… возле меня… передо мной… и на мне… — Каждую фразу поцелуем разделяет.       — Я хочу расстаться, ты невыносим, — Пак руки на груди складывает.       — Это были самые короткие отношения в моей жизни. Но я был безумно счастлив. Я могу получить еще один шанс?       — Сколько угодно.