angelum meum

Осаму встал с дивана и поплелся в сторону ванной. С недавнего времени он стал запирать замок, хотя раньше никогда этого не делал. Навязчивые мысли, что когда-нибудь Федор застанет его в ванной и утопит коробили. Включив воду и наполнив ванну, Осаму залез в нее. Хотелось отключиться. Он задержал дыхание и окунулся в воду. Тупая боль в грудной клетке и полное отсутствие сил на что-либо. Тишина и опустошение. Воздух заканчивался, но надо было дотерпеть, совсем немного. По своему опыту Осаму знал, что такое состояние сравни депрессии, и чем ниже он падает, тем выше взлетит. Парень резко вынырнул из воды и как можно тише отдышался. Он не хотел впутывать в это Федора, хотя, тот скорее всего знал. В прошлый раз, когда Осаму пришел с первым пакетиком таблеток, и в тайне от Достоевского решил принять их ночью, он не смог его найти. Зато нашел проблем и выговор от Федора, который был крайне недоволен ситуацией. «Главное, чтобы Федор ничего не подозревал» - пронеслось у него в голове и, закрыв глаза, он снова нырнул под воду. Он услышал, скрип двери, но это не могла быть дверь в ванну, ведь он точно ее закрывал. Выныривая, Осаму ощутил приятный запах, который мог исходить только от одного человека. - Что. Ты. Делаешь. – - Достоевский вопросительно смотрел на Дазая и подходил ближе к ванной. - Я бы хотел сначала узнать, как ты зашел сюда? Я точно закрывал дверь. - У меня есть ключ от каждой двери в моем доме. - Как же я мог вообще подумать, что ты можешь дать мне свободу хотя бы в такой, казалось бы, банальной вещи как помыться в одиночестве, - Осаму закатил глаза. - Ты хочешь одиночества? – Федор повысил голос, - Так вот значит, что ты делаешь, а я уж подумал топиться захотел или одиночество по-твоему это значит быть с головой в воде? – он быстро подошел к парню, сидящему в ванной и взяв за волосы, окунул под воду. Осаму не сразу сообразил, что именно произошло. Он чувствовал сильные руки, которые держали его за волосы, не давая вырваться, как бы он ни старался. Воздух заканчивался и постепенно силы начали уходить. Он перестал пытаться. Однако, Достоевский вынул его обмякшую голову и придвинул к себе. - Понравилось? – в его глазах, Осаму видел лишь ярость, поэтому машинально опустил взгляд. Дазай ощутил слабость во всем теле, бешеное сердцебиение и дрожь от страха забирали последние силы. Соленые слезы катились по его щекам. Голова болела от того, как крепко Достоевский сжимал его волосы. Осаму заглянул в его глаза и заплакал еще сильнее. Он знал, что когда-нибудь Федор переступит грань и покажет ту часть, о которой все говорят, но он не ожидал, что это произойдет с ним и сейчас. Осаму был совершенно открыт и чист, сидел в холодной воде и рыдал, слезы и вода с волос капали на белоснежный мрамор, который служил полом в ванной. - Не трогай меня, - Осаму еле сдерживал всхлипы, отчего говорить было весьма трудно, - не подходи ко мне. Взгляд Федора немного смягчился, и он ослабил хватку, просто придерживая голову парня. Он провел рукой по щеке и вытер впадинку под глазом, смахивая слезы. Дотянувшись до ладоней, Достоевский взял их в свои, но Осаму отбивался. С трудом он поднял Дазая на ноги, помогая вылезти. - Ты совершенно прекрасен, когда без одежды, - как бы констатируя факт, отметил Федор, - не надо сопротивляться. Всхлипы Осаму снова стали набирать частоту, когда Достоевский, обвил голое тело руками и прислонив парня к стене, зарылся в его шею. - Ради Бога, извини меня, Осаму, я не хотел тебя пугать. - Я могу пойти на кровать? - Конечно, я только полотенце тебе принесу. Федор довел Осаму до кровати и тот завернулся в одеяло, закрыв глаза. - Ты, наверное, хотел бы многое спросить? - Полагаю, ты в знак извинения, сам расскажешь всё, как было. - Даже не знаю с чего начать… - Федор закусил губу и отвел взгляд. - Давай с самого начала, тебе 10 лет, и ты решил убить свою мать, - Федор вопросительно посмотрел на Дазая, - нет, дальше ты сам, вперед. - Я не решал, так получилось, - он заговорил тихонечко так, что Дазаю пришлось дышать невероятно тихо, - мама постоянно ходила грустная, часто молилась, но не за мое здоровье, а просила Господа вернуть меня обратно, потому что ей казалось, что во мне нет ничего благодатного и божественного. - Она думала ты посланник Сатаны? – Осаму рассмеялся. - Вроде того, она называла меня грешником, а мои отказы молиться каждую секунду сваливала на то, что моя темная сторона пересиливает светлую и сейчас ко мне лучше не подходить. Поэтому в такие моменты, она закрывала меня в комнате, и я сидел там по несколько дней, даже не мог нормально поесть, прости, - он встал с кровати, забрал с полки книгу и сел обратно, - это моя единственная книга, мать подарила ее мне, когда мы были на службе, я часто уходил в церковь, когда понимал, что сейчас она начнет кричать, - Федор протянул Дазаю потрепанную, старую книгу с черной обложкой, на которой были четыре золотые вставки по бокам и одна посередине. - Я постоянно перечитывал ее, потому что другого не было. Кроме этой книги, мама не дарила мне подарки. Иногда я ходил в школу, когда меня отпускали и там были другие дети, мы жили в Москве, но не в центре, а на окраине, поэтому вокруг были не столь богатые дети, как ты мог подумать. Многие имели такой же достаток, но их родители относились к ним гораздо теплее. – Федор провел рукой по книге и с сожалением посмотрел на Осаму. – У меня был старший брат и, как ты можешь догадаться, я часто носил его старые вещи, поэтому выглядел как бездомный. Другим детям такие ребята не нравились, поэтому я часто лежал где-нибудь рядом с забором с очередным приступом эпилепсии, который часто случался в такие моменты. Брат защищал меня от них, но он не мог защитить меня от матери, он был послушным и здоровым, не сын, а мечта. – он улыбнулся, - Затем, мой отец забрал брата к себе и больше я его не видел. Осаму взял за руку Федора и тот удивленно посмотрел на парня. - Я не жалею, поверь. – он встал, чтобы положить книгу и взять другую, - А это та самая Библия, про которую все говорили тебе, будто моя мать держала ее в руках. Хотя, почему будто, так и было. В тот день мы снова спорили о чем-то, я почти не помню уже. Помню только невероятную ярость и мысли о том, что так быть не должно. Я всегда хотел, чтобы мама не ругалась на меня, а чаще улыбалась, как тогда, когда назвала меня посланником Бога и была безумно горда этим. Это и было на той службе. Первый и последний раз, когда она относилась ко мне так, как я бы хотел этого. – Достоевский открыл страницу с закладкой и продолжил, - Я взял нож. Она сидела в красном углу и плакала, читая это, - он указал на страницу, - а я все для себя решил. Я подошел к ней и сказал «с сегодняшнего дня ты всегда будешь улыбаться для меня, матушка», - он улыбался и его глаза горели безумием, - она пыталась закрыть книгой лицо и кричала «не подходи ко мне монстр», но ее прекрасное лицо мне не надо было, иначе я бы повредил ее улыбку. Я воткнул нож ей в грудную клетку, пока она читала отче наш. Ее руки ослабели, и она лежала с дыркой в груди, истекая кровью. Тогда я и понял, что теперь она всегда будет только моей. – он засмеялся и Дазаю стало страшно, от того насколько безумен был смех, - я срезал всю кожу и повесил ее на стену, но не успев ничего сделать, за мной уже приехал наряд полиции и скорая, которую вызвали соседи. Она всем успела рассказать, что когда-нибудь я возьмусь за нож. Что ж, она не прогадала. - Что сказали врачи? - Разве мне есть до этого дело, - он вздохнул, - я жил в разных психушках начиная с 10 лет, интернаты, детские дома и все такое. Часто я сидел по несколько дней в одиночных палатах, но, как ты понимаешь это не было в новинку. Один раз меня напичкали таблетками до состояния овоща, потому что парень с суицидальными мыслями решил вдруг умереть, а меня видели с ним за пару часов до этого. Всякое бывало. Неизменным оставалось только то, что я до конца верил в свою уникальность и что мне еще обязательно выпадет шанс изменить это прогнившее общество лицемеров. Я настолько близко подошел к разгадке человеческой души, что мне уже не свернуть. - А что насчет Агаты? - Она усыновила меня. Не только меня, конечно, но спасибо ей за это. Она хотела быть хорошей матерью, но у нее не получилось, - он усмехнулся. - Это все, - Осаму огляделся, - купила она? - Нет, ты же знаешь, мои книги хорошо продаются, и я могу себе позволить купить квартиру. Но ту, что около университета купила она и на ее деньги я выпустил в тираж своё первое произведение. Осаму перешел на шепот и отвел взгляд. - Сколько их было после твоей матери? - Трое. Двое из них лежали со мной в одной больнице. - Зачем ты это делаешь? - Мне интересно отличается ли убийство ребенка, взрослого человека или того, кого я люблю. Я просто жестокий человек, Осаму, или может моя мать права и это сатанинское влияние. - Сколько людей ты любил? – Дазай боялся ответа на этот вопрос и его сердце замерло на секунду. - Одного. - Федор смотрел на парня, прожигая взглядом. Осаму сглотнул и ощутил руку на своем горле. - Как часто ты хотел убить того, кого любишь? - Постоянно. По спине пробежал холодок и руки Дазая вспотели. Он считал каждый вдох и боялся, что он станет последним. Осаму казалось, что последнее время, жизнь торопится, трагически приближаясь к концу. И в тоже время, она текла медленно, час за часом, минута за минутой. Всегда приходилось ждать, будь то сахар в кружке, умирающая память или раны, которые зарастают, но шрамы от них остаются навсегда. Дни уносились от Осаму, но все же, время тянулось долго и утомляло, смертельно утомляло. Он был готов сделать все, чтобы развеять скуку, но страх, природный страх, который должен делать его человеком, превращался в оковы. - Так в чем проблема? – Дазай накрыл руку Федора своей и сжал горло сильнее, - Сделай это. - Но я не душу своих потенциальных жертв, нет, - Достоевский вновь засмеялся, - я делаю это красиво. - Разве снимать кожу это красиво? - То, что получается после снятия кожи – прекрасно! – Федор посмотрел куда-то сквозь, в пустоту, вспоминая всех жертв. – Для тебя у меня есть специальная комната, думаю, это достойно стать венцом моей коллекции. – Достоевский убрал руку и посмотрел в глаза напротив, - Видишь ли, Осаму, без переживания определённого опыта, книгу не написать. Я стараюсь как можно ближе подойти к каждому из описанных ситуаций. Но ты гораздо лучше, ты смесь греха и чистоты… - Так что именно ты приготовил для меня? Федор протянул руку и потянул Дазая в комнату, где, кажется, он еще ни разу не был. Они поднялись на второй этаж и Достоевский открыл дверь. Было темно, как и во всех комнатах в квартире, но здесь было особенно темно. Темно-зеленые обои, старые светильники, которым, казалось, больше ста лет. На полу был, видимо так любимый Достоевским, черный мрамор. Сочетание было совершенно безобразным, но стоило Осаму посмотреть на одну из стен, как его интерес превратился в ужас. - Это…крест? Сердце забилось с двойной силой, воздух в легких быстро закончился и Осаму скатился на пол, опираясь на стенку. Голоса. Он всегда хотел умереть. Тишина. Осаму, ты меня слышишь? Мир вокруг закружился. Яркие вспышки света и мелькающие тени окружали, не давая остановить взгляд. Это уже не была та темная комната, что-то другое. Внезапный крик и Осаму закрывает лицо руками, прячется от всего вокруг. Ему хочется, чтобы все наконец кончилось, но он знает, что не бывает легко. Только не ему. - Прекратите. Вырывается из его рта, но он не знает кому он кричит. Ведь яркий свет, который он видит даже через закрытые глаза не исчезнет, и никто не придет помочь. Каждый раз, когда он сам доводил себя до подобных состояний никто не помогал ему. Он не просил помощи. Каждый шаг был продуман заранее, доза снотворного или правильно затянутая веревка были чем-то обычным. Но было еще кое-что, Осаму всегда оставлял шанс на выживание. Он знал, что Ацуши может успеть, что Чуя сегодня приходит с учебы раньше обычного и, скорее всего, успеет найти его в ванной. Шанс на жизнь, еще один шанс все изменить. И, каждый раз, он возвращался. Но теперь он точно знал, пути назад не было. Он точно будет жить? Хороший вопрос, но Осаму не хотел жить, он устал. Устал ходить по врачам, устал жить от таблетки к таблетке. Зачем нужны рассветы, когда не с кем их встречать? Достоевский не способен на чувства, он заложник воспоминаний, пусть даже и не сильно влияющих на него. Он убивал и будет убивать. И чем больше Дазай думал об этом, тем больше он хотел отдаться. Просто сложить свои таблетки в ровную стопочку и забыть. Темнота. Кромешная тьма окутала сознание и тело. Стало тепло, непривычно. Осаму открыл глаза, но не убрал руки. Спустя пару секунд, он все же решил осмотреться, но света не было, только черная пустота. Повернувшись в другую сторону, он заметил огонек и медленно поднявшись, пошел в его сторону. Осаму казалось, что он шел вечность, но свет не приблизился. Остановившись, он услышал тихий голос, который доносил обрывки фраз, но Дазай не понимал ни слова. Решив, что голос принадлежал человеку, он повернул и прошел еще немного. Музыкальная шкатулка. На полке стояла свечка и рядом лежала маленькая серебряная шкатулка. Осаму прокрутил рычажок и услышал мелодию, которую часто включал Достоевский. Легкая, непринужденная и простая, балерина танцевала, а Осаму всматривался в маленькое зеркальце, он видел свои уставшие и заплаканные глаза. Мелодия резко оборвалась. В зеркале позади Дазая стояла черная фигура с пронзающим взглядом фиолетовых глаз. Шкатулка упала из рук и вновь стало темно. Губы Осаму беззвучно зашевелились. Он читал молитву. Упав на колени, он начал молиться, но не за жизнь. За смерть. - Я не смогу обещать тебе безболезненной смерти, но она точно не будет медленной. Дазай посмотрел вперед. Достоевский. Он был в белой рубашке и коротких белых бриджах. Он не выглядел ужасающе, но его особенно яркие фиолетовые глаза, сияли в темноте. Осаму попытался встать и подойти к Федору, но тот быстро ушел в другую комнату, дверь которой захлопнулась. Железные ручки не поворачивались, сколько бы Осаму не крутил, а тьма сзади давила на психику, сужаясь и темнея. Наконец, тяжелая дверь отворилась и Дазай снова увидел деревянный крест. - Подходи, Осаму, не бойся, - Осаму шагнул в пустую комнату и дверь за ним закрылась. Снова тишина. Ни движения, ни звука, даже свечи в подсвечниках не двигаются. Все мертво. Осаму подошел к кресту и дотронулся холодными пальцами. Невесомое касание и по спине пробежали мурашки. Прохладное касание чьих-то рук к своим, но Дазай не мог и двинуться. Пальцы были знакомые, но холод был чужой. Ему не нужно приглашение, Он знает всех по именам. Одно Его прикосновение Приносит смерть и здесь, и там. Он вовсе не убийца, нет, Как каждый смертный полагает, Кого во тьму, кого на свет Он души просто направляет. * Темнота. Открыв глаза, Осаму огляделся. Все та же комната, но только он стал выше. Посмотрев на свои руки, он понял, что был привязан. Ноги и руки были завязаны веревками, которые туго сдерживали любые попытки вырваться. Распятие. Федор читал ему Библию. Но мать Осаму не будет его оплакивать. И друзья не будут. Ведь у него никого нет. Он не воскресит свое тело и душу, он не бессмертный. Осаму не знал, верит ли он в бессмертие души, однако есть ли разница? - Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца, тебе ли не знать этого, Осаму. – Федор взял нож и подошел к парню, - Ты не будешь висеть здесь слишком долго, не волнуйся, я не заставлю тебя умирать от жажды. Достоевский воткнул нож в раскрытую кисть, отчего Осаму закричал. Сознание Дазая мутнело, и он ощутил слабость, перед глазами начало плыть, но улыбающееся лицо Федора он видел четко. Несколько капель крови попало к нему на лицо. - Разве не этого ты хотел? Только не строй такую кислую мину, тебе должно это нравится. Ты же гребанный суицидник! – он рассмеялся, вытаскивая из проколотой насквозь ладони, окровавленный нож. Затем, он сделал два пореза – один на шее, другой около ключицы. Осаму молился всем Богам, чтобы это скорее закончилось. Он попытался подвигать пальцами, но это лишь усилило волну боли, которая распространялась по всему телу. - Ты… - Осаму сглотнул, - чудовище. - Как интересно, - Достоевский провел рукой по голой грудной клетке, - почему же ты так слепо доверял мне? Знаешь, для умного человека, ты слишком добрый и эмоциональный. – Федор засмеялся и вонзил нож в живот Дазая, - я так любил тебя, Осаму, если это чувство можно назвать любовью. Прости, что так вышло, но мне нельзя поддаваться искушению. Осаму кричал от боли, насколько ему хватало сил. Он плакал и мир мутнел быстрее, чем он успевал это осознать. Тупая и ноющая боль, которая импульсами проходила всё тело и не прекращалась. В голове снова было множество голосов, но ни один, не отвечал на вопросы. Они просто кричали все громче и громче. Яркие вспышки света, которые, казалось, заглушали болевой шок. Федор отпустил нож, оставив его в теле. Он залез на стул и встал на колени, становясь на одном уровне с Осаму. Протянув руки к его волосам, он медленно гладил его, играя с прядками. Достоевский не слышал криков и не видел слез. Он не обращал внимание на свои ладони, которые были в крови. Лицо Осаму не выражало ничего. Крики стихли, и Федор вытащил нож, кидая его в сторону. Осаму был в сознании, но Федор понимал, что осталось пару минут. Он наклонился к лицу напротив и прошептал. - Никогда еще в моей жизни не было моментов лучше, чем дни, проведенные с тобой. Я понял, как это терять близких людей, как терять друзей, знакомых, но, возможно, только сейчас я по-настоящему опечален тем, что никогда больше не услышу твой смех и не увижу тебя на кровати в окружении моих книг. – Достоевский приоткрыл рот и провел губами по губам Осаму, целуя каждый миллиметр. – Где-то очень глубоко внутри, мне жаль, что так получилось. Я буду любить тебя до конца своих дней и молиться Господу, чтобы твоя новая жизнь была счастливой, meus ventus angelus.** Осаму погрузился в темноту. Слишком непонятно. Слишком страшно. Слишком тихо. Давит. Тишина давит. Голоса. Много непонятных голосов. Остановитесь. Замолчите. Замолчите! Нет, говорите. Громче. Я же не мертв? Нет, не может быть. Так вот как оно…умереть. Спокойно. Он дышит Пустой и бесконечный мир с лучами, которые проходят насквозь. Немые волны, которые пронзают тело, давая энергию. Идти вперед – значит не сдаваться. Бороться за жизнь, стоит она того или нет. Сдаться можно всегда, но пока есть силы – только идти. Он будет жить? Осаму открыл глаза и вокруг было слишком светло. Яркие лампы белого цвета, направленные на лицо, заставляли глаза слезиться. - Осаму Дазай, вы хоть понимаете, что из психиатрической больницы ближайший год вас точно не выпустят? – Осаму повернул голову и увидел лицо женщины, которая была в белом халате «Заведующий отделением. Агата Кристи». Знакомое имя, но Дазай не мог вспомнить, где именно он его слышал. – Надеюсь, вы понимаете, что передозировка таблетками с вашим диагнозом шизоаффективное расстройство – это был очень необдуманный поступок. Я рада, что вы смогли справиться с этим, скажите спасибо вашему организму. Я зайду позже. Когда будете в состоянии ходить, покажу отделение и где что находится. - Да… - Осаму не моргал и смотрел на женщину, - А, конечно, спасибо. - Не забудьте принять лекарства, которые стоят на столе. Осаму осмотрелся и увидел на тумбочке четыре разные таблетки и стакан воды. Рядом с ними, располагался маленький конверт. Сумев подняться, Дазай взял в руки конверт и открыл его. Прочитав содержимое, парень скомкал листок и кинул его в сторону. Он закрыл лицо руками и громко всхлипнул. Не смотри назад, пусть твоя новая жизнь будет счастливой, meus ventus angelus.