Сказка о магии крови

Тону и не дышу… Под бременем веков давно усталых.

Срывающийся сквозняк, подобно осторожному змею, ползёт по полу и жалит любую беззащитную частичку, вынуждая морщиться и касаться оледеневшей кожи. Когда руки тянутся вниз, доносится до слуха лязг цепей, их помогают сбросить. Но на кистях пожизненно остаются тяжёлые браслеты с выгравированными рунами. Изношенную одежду забирают всегда в один и тот же день, а еда подаётся исключительно тёплой. Узнику почти льстит такой уход, если бы не чёткое осознание за что именно ему такие лавры. Его кормят, поят и опекают под пристальным надзором старшего брата. Временами, с ним даже толкуют. Иначе бы сойти с ума осталось немного. Ему были по душе медленные беседы с молодым учителем, тот говорил с ним словно с ребёнком, открывая, как тот думал, много нового. Юному узнику нравились редкие вечера в обществе брата, тихие и тёплые, в кольце его крепких рук. Ему нравилась та вынужденная забота, потому что до отчаянного вопля из груди хотелось почувствовать хоть что-то помимо холодных стен, тяжёлых цепей и пожизненной тишины. Которая трещит вечерами в зажжённом, старом камине. Где догорают сухие ветви, как догорают его годы в сумасшествии. Молодому узнику не нравились ледяные полы и вечный поток ветра из небольшого холла в его сооружённой клетке. Приходилось всегда прятаться в крошечной комнатушке у камина под одеялом, на узкой постели. Под тонной нескольких шерстяных одеял, чьи ворсинки вызывали зуд и раздражение до покраснения кожи рук, шеи и плеч наутро. Молодому узнику не нравилось видеть постороннюю жизнь в своих снах и потерянные линии судеб, что всё реже и реже ступали за ворота их замка. Одинокого, серого и болезненного. Не нравилось разносить тоскливую мелодию инструмента, что всегда ждал у стены под коркой холода, ковром из пыли и грязью по тёмным уголкам. Инструмент выглядел уставшим и покалеченным временем. Он словно близнец души играющего. Молодому узнику до зуда в душе не нравились вечера в руках их Господина, что любил заявляться исключительно приятной редкостью, но чертовски отвратительной меткостью. Потому что приходилось терпеть до самого утра ядовитое вбивание своего тела и души в липкую грязь с приторным запахом, от которого выворачивало неделями. Срывающийся сквозняк пугливо елозит по каменной кладке и не дотягивается до болезненной кожи, отстраняясь от тёплого блика каминного огня. И молодой узник сладко расплывается в улыбке, когда тянется своими ладонями к горячей стенке воздуха. Разглядывая, как разгорается иссушенная ветвь погибшего дерева со двора.

***

Где-то на задворках туманного мира с необычайно широкими просторами простирается поле, что тянется до северного обрыва. Местные жители в шутку называют его краем Мира. И есть в этих словах доля правды, самая её малость. На обрыве водопада, усыпанного засушенными деревьями и кустами от долгой и зубастой зимы, стоит высокая башня с небольшими пристройками по бокам. Окружена она строгими чёрными решётками с искусными ветвлениями к верхушке. Башня хранит в себе множество тайн, слухов и сказаний. И гостей она не принимает. Сюда попадают по принуждению. Чтобы не быть проклятым ярлыком семьи. На болезненную вечность, граничащую с естественной смертью любого живого существа. Так повелось — это общество не приемлет поцелованных магией. Этот мир и его жители, боятся неизведанного. А как нам известно, от всего непонятного нам следует избавиться. Уничтожить до последней крупинки. И не важно каким образом. Каждый год Башня Знахарей принимала в свои недоброжелательные объятья по одному ребёнку. Любых возрастов. Любого цвета кожи. Любого сословия. Это место считалось не почётным, порочным и грязным. Об этом месте выдумывали множество истории. Об этом месте говорили тихо. Чтобы суеверные жили спокойно, в своё удовольствие. Не дай боже спугнуть лик, будешь награждён пренебрежением и усмешкой. Если в семье рождался ребёнок поцелованной, его тут же отсылали. Либо убей в колыбели. Самое сложное если магия проявляла себя чуть позже, когда чадо вырастало и въедалось своей любовью и обожанием в счастливого родителя. Тогда было не до таинств. Тогда стоял плачь и грудной крик несчастных матерей. А если подобное и случалось, женщину обходили стороной словно обожжённую страшной язвой. Таких детей с каждым столетием становилось меньше. Магия вырождалась на корню, теряя свои истоки. Последние хранители послушно восседали в Башне и вершили свои дела молча. Теперь детей привозили раз в два года, ещё совсем несмышлёных, с широко открытыми глазами, полными слёз. Им не понять, почему страх заставляет людей идти на низменные поступки. Ведь даже самка любого зверя до последнего оторванного куска своей плоти, будет бороться за жизнь своих детей. Почему же в мире людей другие порядки? Стражники или напуганные отцы своих детей, что приезжали сюда, могли поделиться только одной интересной историей. О том, что в этом таинственном месте, по редким утрам всегда играет одна и та же мелодия. Она словно рассекая волны, тревожит каменные стены и пустые просторы, наполняя тяжёлой аурой. Нельзя сказать, что это пугало, мелодия приковывала к себе внимание и путники невольно искали взглядом источник звука. Так, жители Башни знали, что прибыл новый ребёнок. И тот, кто играл, всегда, таким образом, приветствовал несчастного гостя, словно даря музыку, пропитанную отчаянием. Один из таких дней застаёт прибывший к Башне юноша. Он только-только подъезжает на своём коне к воротам, когда перед ним туда же заходят сутулый мужчина и крошечная девочка, от силы ей исполнилось года четыре. Она сидела в прохудившейся повозке с парой мешков зерна. Их встречают двое хранителей. Оба мужчины средних лет в грязно-серых мантиях, их полы влажные от снега и местами затёртые. А лиц не разглядеть из-за опущенных капюшонов. Юноша их не слышит, потому что раздаётся музыка откуда-то с высоких окон Башни. Прибывший мужчина сильно вздрагивает и напугано озирается по сторонам, пока один из хранителей что-то говорит, а другой сгребает девочку на руки, затем ставит на землю и довольно небрежно ведёт к дверям в каменной стене, минуя непротоптанную тропинку. Чонгук поджимает губы и хмурится, когда видит, как девочка отчаянно вырывается и пытается вернуться к отцу. Умоляет своими крошечными сухими губами, глотая слёзы. Тянет запачканные ладошки. Но мужчина будто не слышит. Он кивает и быстро забирается в повозку, дёргает поводья вправо. Заставляет коня развернуться, чтобы покинуть это проклятое место скорее. Бессердечно. Даже не пытаясь обернуться, чтобы взглянуть на отчаянный вопль, разрывающий связки. Она кричит и висит на руках хранителя, зовёт родителя. А мелодия усиливается, смешиваясь с криками, будто пытаясь помочь и обнять своим звучанием. Успокоить любого невольного свидетеля этой картины. — Вы кто такой? — звучит басистый голос мужчины, когда юноша подходит достаточно близко, не сводя взгляда с плачущего ребёнка. За которым только закрылись главные двери в неведомую обитель мрака. Чонгук медленно переводит взгляд и оглядывает мужчину. Парень потрясён. Одно дело слышать, другое — видеть. — Я к мейстеру, — разлепляет губы и прочищает горло. — Кто вы и зачем вам мейстер? — хранитель делает шаг навстречу, сцепляя руки под широкими рукавами мантии. — Я его внук, Чон Чонгук. Меня…отослали, — в подтверждение словам, Чонгук протягивает королевское прошение. Так сказать, благодать для таких обречённых, что имели неосторожность попасться со своими способностями, но могли ещё чем-то помочь господам. Юноша всю дорогу желал втоптать свиток в грязь и сбежать, но если бы было всё так просто. Дорога сюда или смерть. Третьего не дано. Странная мелодия внезапно затихает и тишина ложится на плечи тяжёлым грузом. Мужчина оглядывает юношу и в этот момент позади появляется его напарник. Безымянный хранитель протягивает ладонь и разворачивает пожелтевшую бумагу, его руки покрыты множеством морщин, а кожа красная от прохлады. — Джихон, сопроводи этого юношу в башню к мейстеру. Не сказать, что путь оказался приятным. Запах на нижних этажах Башни затхлый, пропитанный гнилью и сыростью. В холле множество колонн и одна широкая лестница, она спиралью ведёт на верхние этажи. Следуя за хранителем, Чонгук прикрывает рукавом лицо, чтобы хоть как-то перенести этот запах, и разглядывает несколько дверей, которые спрятаны почти под самой лестницей. Какие-то шаркающие звуки и приглушённые голоса. Лязг то ли цепей, то ли чего другого и обрывочный скрип чего-то деревянного. Далёкие голоса смешаны и приглушены. Звуков много, а помещение пустует, мрачные коридоры и обшарпанные двери первых трёх этажей заставляются невольно ёжиться и брезгливо морщиться, утыкаясь в рукав, чтобы не вдыхать зловоние. Чем выше они поднимались, тем свободнее становилось дышать. Уже было гораздо теплее и светлее от покосившихся канделябров с толстыми свечами. Но от них веяло не только теплом, но и разило животным жиром. Они остановились почти под круглым потолком, не дойдя всего лишь один этаж. Чонгук оглядывается на широкое расписное дерево дверей последнего этажа и собирается задать вопрос, как тут же из недр светлого кабинета раздаётся знакомый голос: — Внук, я всё молился, чтобы тебя здесь не было. Как же так? — старик на голову ниже юноши. Его тревожный взгляд изучает представшего перед ним родственника, а сморщенные старостью руки сжимают какой-то толстый фолиант. Чонгук быстро клонится и недоверчиво косится на удаляющуюся спину хранителя. — Меня отослали, — уголок губ Чонгука недовольно изгибается, изображая недовольство от тупости и узколобости людей. Среди которых ему довелось родиться и существовать. — Но, я же скрыл твои способности, — у старца на лбу складываются морщинки, и он быстро проходит вглубь комнаты, обходя массивный стол, и Чонгук это воспринимает как приглашение. Поэтому он проходит следом и останавливается у стола. — Я их снял, — юноша демонстрирует голые запястья и устало вздыхает, спешит продолжить и прервать поучительный монолог родственника. — Я не мог иначе, дед. Ребёнок бы умер, а травы и самодельные зелья перестали помогать, она была из знатного рода. Её родители мне отчётливо дали понять, не вылечу — голову с плеч. — Почему ты был неосторожен? — только и спрашивает мейстер, кладя книгу на стол с тяжёлым вздохом. — Кто ж знал, что за мной приставили следить. Девочку вылечил, а они, по своей великой щедрости души, официально сделали запрос и отправили меня сюда, — Чонгук испускает в каждое слово ядовитый сарказм, закатывая глаза и фыркая так, словно это был не приказ знати, а какого необразованного проходимца. — Никакой благодарности, шарахаются от магии, хотя она же им и помогает. Большинство лекарей только так и спасают их никчёмные жизни. Просто кое-кто слепой и бесконечно глуп. — Будет тебе, их не за что винить, — отзывается старец и грузно усаживается на стул. — Для людей всё неизвестное кажется опасным, в наше время-то. — Стоит, наверное, смотреть дальше своего носа? Челяди необразованные с узкими лбами и задницей вместо мозгов, а не Господа с благовоспитанными манерами. — Будет тебе, Чонгук, я всё же теперь твой мейстер, не выражайся. — Я это делаю исключительно культурно. — Как же, — скрипуче посмеивается мейстер и облокачивается руками на стол, чтобы взглянуть на брошенный пергамент внуком. На нём ровным с завитками почерком написано прошение о заключении чужестранца мага. — Что я могу сказать, добро пожаловать. Для тебя уместно звучит? — Не сказал бы, об этом месте ходит много слухов, да и воняет тут у вас похуже любой сточной канавы, и антураж желает закрыть глаза и не открывать их никогда, — Чонгук с любопытством вертит головой, чтобы разглядеть высокие стеллажи с книгами и манускриптами вдоль стен, и демонстративно морщится, махая ладонью так, словно пытается избавиться от воображаемой вони. — Слухи разные, верно. Вонь лишь на первых трёх этажах, а антураж такой, потому что зима, — просто отвечает Чон старший, попутно ставя печать и убирая прошение в верхний, шаткий шкафчик под столом. — А слухи правдивые? — Чонгук резко поворачивает голову к родственнику и спрашивает гораздо тише, чем говорил прежде. — Смотря что слышал, поверь, ты ещё успеешь со всеми прелестями здешних слухов познакомиться, — невесело хмыкает он в ответ, совсем не помогая любопытству внука. Брови Чонгука медленно ползут вверх, он удивлённым взглядом чёрных зрачков впивается в грузный силуэт мейстера, и порывается задать ещё вопросы, но куда-то теряет весь запал. Что-то неприятное скользит вдоль позвонка и заставляет нервно повести плечом. — Если будешь следовать моим поручениям, ничего тебе не грозит. — Обнадёживает, определённо… — Для начала, я должен подумать, какую работу тебе дать. — Что-то с книгами? Мне не очень хотелось бы на нижние этажи. — А я не спрашиваю, чего ты хочешь, паршивец, сам виноват, что попал сюда. Поблажек не жди, кроме незначительных удобств, так уж и быть, предоставлю тёплую комнату. — Как великодушно, Господин, — Чонгук театрально наклоняется, прижимая ладонь к груди. — Хорошо, ты следишь за порядком в библиотеке, а по пятницам делаешь обход по больным, — мейстер опасно щурится и смотрит. Весь дерзкий запал слетает с его внука, оставляя лишь растерянность и жалобно сломленные брови. — Даже не пытайся, я всё сказал. Чуть позже тебе покажут комнату, а пока, прогуляйся и ознакомься с местными достопримечательностями. — Но ваша библиотека, там же работы непочатый край! — Ты там будешь не один. — А сколько? — Двое. — И всё? — И всё. — Беспросветная тьма. — Именно она, дорогой мой, а теперь иди на верхний этаж, там тебе всё расскажут. Чонгук обречённо вздохнул и отправился выше этажом, где ещё с первой минуты его внимание привлекла эта красивая дверь без оцарапанных углов и ободранного дерева. Библиотека встретила его тёплым светом и запахом ромашки, от которого в носу защекотало. Помещение было огромным, а бесчисленное количество книг навевало тоску и сожаление о своей судьбе в этих стенах. Хотя бы здесь пахнет не так противно, света достаточно и выглядит всё не столь угнетающе, а ещё необычайно тихо. — Ты, тот самый отосланный? — из ниоткуда за стеллажами показывается высокий мужчина, у которого в руках как минимум пять толстых томов. Судя по напряжённому выражению его лица, ему нелегко. — Я… вы уже знаете? — Чонгук изгибает брови, задумываясь о том, каким образом в этом замке разносятся новости. — Знаю, свой источник, иди за мной. Мужчина называет себя Намджуном, вещает с серьёзным лицом о том, что он заведует этим помещением и теперь Чонгук под его ответственностью. Говорит что-то ещё о какой-то классной комнате, местом учителя и предупреждает не ходить без надобности в южную часть зала. — А почему туда нельзя? — Чон рассматривает поставленные тома без особого интереса, пока Намджун что-то ищет за своим столом, приподнимая тонны макулатуры, отчего огоньки в свечах опасно колыхаются и играют светом по мрачным стенам. — Потому что там чудище, которое тебя съест и не подавится, — неожиданный мягкий баритон за спиной заставляет дёрнуться, и врезаться бедром в массивный бортик стола. За Чонгуком, достаточно близко, чтобы нарушить личное пространство, появляется парень, может быть, всего на пару лет старше самого Чонгука. Гладкие, каштановые короткие волосы зачёсаны набок открывают высокий лоб. Кремовая мантия отличается особой чистотой и опрятностью, оттеняя смугловатый оттенок его кожи. Парень откровенно залюбовался незнакомцем, потому что такую неестественную красоту ему ещё не доводилось видеть у мужчин. Точнее, он никогда не заглядывался на мужчин с такого ракурса. А здесь взгляд сам цепляется и застревает на отточенном трудами природы лице. — Тэхён, завязывай со своими байками и перестань пугать новеньких, как ты только детей учишь? — ворчит Намджун где-то на заднем фоне. — Вы тот самый учитель? — Чонгук моргает, думая, что мираж этого образа рассеется, как бы не так. Вот он, стоит также на месте, только голову чуть клонит набок и улыбается странно. Чонгук снова моргает и отходит в сторону, потирая ушибленное место. — Да, преподаю тут для избранных детишек, за углом. — Что значит избранных? В этом, Богом забытом месте, есть такие дети? — Вот держи, — Намджун беспардонно толкает в руки парня связку ключей на ржавом кольце, которое ещё хранит в себе холод помещения и сырой запах железа. — Здесь ключи от нашего этажа, от класса и твоей комнаты. Тэхён с любопытством рассматривает старинную связку, которой уже много лет не пользовались и сомневается, что она будет исправно работать и подходить к замкам. — Спасибо, — бормочет Чонгук, бросая взгляд на связку ключей на раскрытой ладони. — Иди за мной, я покажу тебе твою комнату и класс, — Тэхён поднимает взгляд и манит за собой. Тяжело вздохнув в который раз, Чонгук послушно следует за учителем. — По поводу чудовища, я серьёзно говорил. — Что? — юноша теряет связь с настоящим, пока на ходу разглядывал нехитрые сплетения узких проходов между стеллажами. — Что такой рассеянный? — Мурашки по телу от этого места, — бросает младший в ответ и резко останавливается, когда Тэхён разворачивается и странным взглядом смотрит в ответ. — А обитатели здешние ещё страннее, запасись терпением. — Спасибо, мне определённо стало легче. — Всегда, пожалуйста, обращайся, — улыбка парня становится шире, оставшись довольным от сказанных слов, он следует дальше между полок, затем резко сворачивает налево и Чонгуку приходится ускорить шаг. Это место определённо навевает некую панику, разговоры странных людей заставляют усомниться в здравом рассудке, а стены Башни и странные звуки, что сопровождали сюда наверх, прокатывают тяжёлый ком к горлу и нервный пот вдоль позвоночника. Чонгук, за свои девятнадцать лет не успел ещё повидать всех прелестей мира, но что-то ему подсказывало, что это место полностью может подтвердить каждый слух. От этого места было не по себе. А от этих людей хотелось держаться подальше, поэтому обещанные спуск на нижние этажи, чтобы проверить больных, совершенно не радовал изгнанника. Ненависть к простым людям, что шарахаются от магии, как от Чумы, возросла ещё на пару градусов. — Твоя комната, — голос Тэхёна звучит откуда-то далеко и Чонгук отвлекается от своих мыслей, когда горячие пальцы выхватывают у него связку ключей. — Ты какой-то бледный, ты так испугался этого места? — Нет, — получается даже слишком резко, юноша поджимает губы и фальшиво изгибает уголки губ. — Тебе мейстер Чон ещё что-то поручил, не так ли? — парень не спешит открывать дверь, оставив ключ в замочной скважине поднимает взгляд на младшего. — Эм, да, обследовать больных. — Хм. — Что значит «хм»? — Смотри, вон в конце коридора — комната моя и Намджуна, а там, — Тэхён указывает жестом на самый тёмный угол всей библиотеке, — там то место куда тебе не следует идти в одиночку. — Почему, что там такого? Учитель ухмыляется, протягивая связку ключей и чуть приоткрывает дверь в будущую комнату. Прежде чем оставив Чонгука наедине со своими бесами, парень на ходу бросает очередное: «Не ходи туда, для твоего же блага» — и скрывается за тем же поворотом, откуда они пришли. Чон почти шипит от негодования и не оборачиваясь по сторонам, заходит в свою комнату и закрывает дверь. Перед глазами предстаёт небольшая комната. Из окна тянется дневной свет и лениво облизывает высокие деревянные ножки неширокой постели. В углу комнаты, напротив постели, стоит шкаф и недалеко письменный стол с годовым слоем пыли. Уюта добавляет лишь небольшой ковёр у постели. Желание было одним — прилечь и поспать хотя бы до утра, потому что дорога до замка оказалась долгой и тернистой, а впечатления от этого места неприятно сдавливало виски. Находиться здесь не хотелось от слова — вообще. Но своё положение приходится принять. И попытаться смириться, потому что сбежать не получится. Тебя будут искать, а когда настигнут просто убьют без каких-либо прелюдий. Вдруг резкий грохот чего-то металлического, пугает Чонгука и заставляет дёрнуться в сторону и врезаться плечом в открытую дверь. Та от столкновения грохочет об стену, заставляя парня испуганно метнуться взглядом в сторону, в ту самую сторону где коридор особенно тёмный. Чонгук любит свою жизнь. Чонгук не из трусливых. Чонгук очень осторожный и никогда не полезет на рожон, если предполагает примерно несчастливый исход. А это место странное, мрачное, вонючее и чёрт его знает насколько здесь опасно. Парню не понаслышке известно о том, сколько здесь магов сошло с ума из-за неспособности выплеснуть свою силу. А волшебники, сходящие с ума с неуправляемой силой хуже любого природного бедствия. Здесь ты просто не ожидаешь, когда и с какой стороны тебя снесёт опасностью. А Чонгук слишком любит свою жизнь и его мало заботит чужая, поэтому стерпеть чужие муки ему никогда не составляло сложности. А жизнь в роли лекаря безопасно прикрывала тыл. До определённого момента. До роковой ошибки и наивности неопытного юнца-сироты. Нет, он не жесток. Он просто реалист и справедлив в первую очередь к себе. Никчёмной добротой всем не поможешь, а лишней жалостью сгубишь себя и свои нервные клетки. Потому что люди не умеют ценить добро, потому что Чонгуку не везёт по жизни на хороших людей и поэтому верить некому. Только себе и то не всегда, как показала практика и горький опыт. Его жизнь, видимо, подходит к концу. Даже немного, самую малость, обидно. Грустно, до едкого смеха и желания захлебнуться в местной канаве, переполненной человеческими отходами. Чонгук медленно выглядывает в коридор и прислушивается к любому звуку библиотечного этажа. Ничего. Только трескающие фитильки в жирных свечах на старых канделябрах. Придерживаясь своих правил, парень просто закрывает дверь в свою комнату и бросает на пол походный мешок. Остаток дня проходит с преследования Намджуна, который уверенно шагает в лабиринтах высоких стендов и полок, объясняя на ходу новичку, где и что лежит. И чем стоит заняться в первую очередь. Чонгук внимательно слушает и сосредоточенно бормочет себе под нос название разделов, пытаясь их хоть как-то запомнить. Затем его отводят на одно вечернее занятие в класс, где сидят семь учеников и все разного возраста, но не старше пятнадцати, а Тэхён вышагивает между их столами заглядывая в пожелтевшие пергаменты на которых дети выводят какой-то текст с жирными кляксами между строк. Чонгук стоит как истукан и скользит взглядом на каждую деталь в этом ярко освещённом помещении. Здесь довольно тепло и куда уютнее, нежели в его комнате или в кабинете того же мейстера. Видимо, для детей молодой учитель старается сделать хоть какой-то уют и тепло. Когда строилась башня никого не заботило тепло в этих стенах или же какие-то подручные удобства. Потому что буржуям невыгодно чтобы такой мусор их общества жил дольше. Сколько магов погибло в этих стенах за все сотни лет, Чон мог только предположить. Лечение на самом низком уровне, еда здесь сравнима с тем, что дают свиньям в загонах. Серая и плотная баланда и маленький кусок чёрного хлеба, конечно же, небольшой кусок мяса получали только ведущие этого замка. И Чонгук почти рад, что является внуком мейстера. Надолго ли? Людям свойственно умирать, а маги хоть и живут на порядок дольше — не отличаются бессмертьем. Смерть приходит к каждому. А в таком месте, она частая гостья. От этих тяжёлых мыслей парень отходит мучительно медленно, потому что перед лицом маячит Тэхён и что-то тихо говорит, пихая в руки толстые тома. — Что? — решается уточнить Чон, пару раз моргнув и сфокусировав внимание на учителе. — Говорю, поменяй эти книги, вот на эти. Тэхён помещает сверху гладкий лист и уходит обратно к детям. Чонгук косит взгляд, в попытке вчитаться в текст, и совершенно не имеет понятия где это. Холл библиотеки встречает его прохладой и лёгким сквозняком, в котором смешался запах ромашки и сырости с нижних этажей. Намджуна нет на месте, спросить не у кого, отчего парень бродит по нехитрым сплетениям коридоров, вертя головой из стороны в сторону, вчитываясь в потёртые отметки на полках. Нужно и их сменить. — Потерялся? Чонгук напряжённо замирает и чувствует, как по спине бежит табун мурашек с размером настоящих буйволов. Этого голоса он не узнаёт. Как-то не по себе. За спиной звучит тихий лязг цепей, какая-то возня и шорох одежды об холодный камень полов. Парень быстро пробегается взглядом по месту где находится и понимает, что облажался. Он, вообще-то, не собирался даже близко подходить к этой части коридора. Но ведь, чудовища не разговаривают человеческим голосом? Сейчас бы сомневаться в безумстве Мира, когда ты сам немного не простой человек. — Те книги, они находятся в ряду у стола хранителя библиотеки, — лязг цепей звучит более отчётливо. Словно он дышит в спину. Чонгук стоит и медленно умирает, пока поворачивает голову назад. Дыхание затихает, а сознание странно едет в сторону. Он впервые видит толстые ржавые решётки вдоль всего коридора, замечает маленькую свечу с белоснежными подтёками. Дальше тёмная стена, углубление в виде двери, откуда проступает слабая мерцающая полоска света от лампады, а дальше пустые полки и огромный орган у стены под узким окном. Откуда и сочится холод зимних улиц по этому этажу. Напряжённый от страха, Чонгук не понимает кто говорил, пока не замечает небольшой тёмный силуэт в самом дальнем углу, возле органа. Фигура человеческая, из всего полумрака виднеются бледные руки с широкими браслетами на кистях, которые так отчётливо вспарывают кожу от плотного соприкосновения к костям. Чонгук шумно вдыхает и тяжело сглатывает. Отчётливо понимает, что это за браслеты и для кого они. Этого же не может быть? — Любопытство не порок, даже когда страх подступает к горлу? Голос тихий, но довольно грубый из-за нездоровой хрипоты, это звучит так если бы человек был болен и уже долгое время. Тонкая рука медленно возвращается в клетку. Короткие пальцы сжимают прутья, отчего набухшая вена на запястье проступает сильнее. Житель странной клетки, скрипуче смеётся пожирая прохладой и отчаяньем. — Почему тебе так страшно? — лица совершенно не видно из-за полумрака, только ткань чёрной мантии и эти болезненно тонкие руки с цепями проклятого узника. Чонгуку любопытно и страшно одновременно. Чонгук слишком любит свою никчёмную жизнь. Он резко отворачивается и быстрым, широким шагом стремится подальше от этого места. Нездоровое желание в противовес страху и быстро бьющемуся сердцу. Парень буквально врезается в стол, бросая на них книги и со всей силой вжимается ладонями в края стола, чтобы унять дыхание и переждать, когда утихнут мрачные круги перед глазами. — Что с тобой? Тэхён отступает, когда младший резко разворачивается и умудряется скинуть со стола многострадальные книги. Безумный взгляд чёрных глаз выражает весь спектр эмоции напуганного мальчишки. — Что произошло? — голос звучит немного выше и тревожно. — Я не собирался! Я, случайно, там оказался, искал нужные полки и как-то туда забрёл, что за чертовщина там? Что это за человек? Почему я ощущаю такие странные эмоции? Что за чёрт?! — Чонгук нервно сжимает пальцы и хаотично трёт лицо, пытаясь сбросить с себя панику, которая теперь оставила после себя лёгкую дрожь во всём теле. — Тише, эй, — учитель осторожно касается чужого предплечья, сжимая его и требуя посмотреть на себя. — Успокойся, почему ты так реагируешь? Тэхён таких последствий от встречи видит впервые и это вводит в ступор. На узнике достаточно запечатывающих заклинаний, никто и никогда так не реагировал на него, не считая нелепых новичков, но всё заканчивалось лёгким испугом от неожиданности, но не более того. — Чёрт его знает, я сам не понял ничего, — пробормотал младший сухими губами, застревая загнанным взглядом на уровне пола. — Оно заговорило со мной так внезапно, подсказало куда идти с книгами, а потом… — Это он. — Что? — Это узник, он, ты сейчас называл его — оно. — Какая разница вообще?! Что это такое и почему оно…он здесь?! Что за странная магия?! — Дело в том, что он не может использовать магию, Чонгук. Наступает минутная заминка и на них обрушивается всё та же колыбель тишины, что живёт в каждом уголке этого замка. Чонгук с сомнением косится на старшего, не заметив, как схватился за его кисти рук, сжимая с отчаянной жаждой найти хоть какую-то защиту. — Я чувствовал её, учитель, клянусь, что чувствовал. Тэхен отрицательно качает головой и перехватывает ледяные пальцы парня. — Успокойся, я сам сейчас немного не понимаю, о чём ты говоришь, но у него абсолютно нет магии, она запечатана. Я туда хожу каждый день и, как видишь, всё в порядке. — Зачем ты туда ходишь? — Я приношу ему поесть и меняю одежду, — сообщает старший, как самую очевидную мысль. — Послушай, тебе нужно успокоиться, ты очень странно реагируешь, что с тобой будет, когда ты спустишься на нижние этажи? — Да оно как-то внезапно навалилось на меня, сначала какой-то дикий страх, желание убежать и не слышать, а потом странная жалость к этому узнику, потом… мне хотелось подойти и в то же время убежать, да и куда подальше, — младший наступает на Тэхёна, оказываясь в опасной близости от его лица и бормочет как безумный, хотя, взгляд уже не такой напуганный и дрожь сошла. — Ммм, я сейчас немного сбит с толку, тебе стоит успокоиться и пойти к себе, сегодня и так мы заставили тебя попотеть. И просто забудь об этом, ладно? Чон кивает и нервно облизывает губы, высвобождает старшего из своей хватки и неуверенно сворачивает к своей комнате, стараясь идти ближе к стене. Тэхён поднимает с пола книги и ещё долго ходит, погрузившись в свои мысли, выставляя книги на свои места и забирая нужные.

***

Новый день встречает бледным светом из окна от пасмурного неба и медленно падающими снежинками. Этот край света нагоняет тоску, холод и полное нежелание хоть как-то существовать. Этот Замок, что застрял между мирами дышит мраком, тайной, тишиной и грустными лицами его обителей. Чонгук надевает подготовленную форму белого цвета, что определяет твоё положение в башне от простых жителей, завязывает чёрный пояс и выходит из нагретой комнаты, которая остынет буквально через несколько минут. Первое путешествие на нижние этажи вызывает желание скукожиться до крошечной точки только бы не касаться здешних стен, дверей и уж тем более присутствующих. Рвотные позывы накатывают в определённые случаи. А запах гнили раздражает стенки носа даже через маску. Желтизна и серость вырисовывает отвратительную и нагнетающую картину широких коридоров и деревянных кроватей, которые простираются вдоль стен. Те, больные, что ещё могли ходить, сидеть и дышать, покоились в другой части замка, но здравым умом они не отличались. — Зачем им мучатся? — шепчет ошарашенный юноша стоя у подножья одной из шатких кроватей и наблюдая за тем, как его новый наставник, по имени Юнги, сбрасывает в сторону замусоленный лоскут подобия одеяла. — Вроде как, это называется - гуманность, — летит ему тут же в ответ и Чонгук понимает, Юнги не восторге сам от этого всего. — Они столько раз просят о смерти, что я бы даже рад помочь, но, увы. Больной лежит и морщится, плотно закрывая глаза. Его кожа нездорового серого оттенка, а губы бледны. Пальцы лихорадочно сжимают ткань рубахи на груди, с горла каждый раз срывается громкий и булькающий кашель. Юнги приготовил какое-то снадобье из трав смочив ею маску присутствующих лекарей, чтобы легче было обойти заражение. Один из аспектов магии, которую Чонгук любил и чувствовал превосходство над другими, потому что не каждому была дана способность лекаря. А Юнги попал под список тех самых, на которых смотришь с восхищением. Все движения отточены, внимательны и без лишней теплоты, и все его подопечные были под безопасностью. Главный лекарь Замка и сам выглядел болезненно-бледным, выразив это тем, что был таким с детства и что нечего на него пялится как на какое-то очередное чудо-света. Юнги был старше на шесть лет и пока что являлся самым приятным из всех, кого повстречал Чонгук на своём пути. По крайней мере, потому что их мировоззрение разделялось, и они оба вынуждены здесь находиться по чрезмерной трусливости людей. Матрас под больным был пропитан кожными выделениями и, возможно, не только ими, потому что цвет нельзя было назвать определённым. Юнги действовал быстро: кому-то накладывал пропитанные повязки, кому-то давал снадобья. Младший понимал, что обязанность готовить снадобья ляжет и на его плечи, радовало только то, что ему не придётся в этих стенах быть постоянно. — Господин Мин, там вас просят, — одна из девушек знахарок передаёт поручение и перенимает деревянный поднос с лекарствами, когда Юнги ничего не говоря, выходит из помещения. Чонгука отправляют в соседнюю дверь на первом этаже, которую он заметил ещё в первый день и попадает, по всей видимости, в кабинет лекаря. Девушка показывает все доступные ингредиенты и самодельную книгу с заметками, она указывает на нужный список, и испытующе смотрит на Чонгука. — Ты сможешь приготовить всё сам? — Я уже готовил подобные лекарства, разберусь, спасибо. Девушка кивает, и бросив ещё один обеспокоенный взгляд, скрывается за дверью. У горящего камина покоится котелок с тёплой водой, и парень, закатав рукава, готовится выставить необходимые вещи для мази. Ему не сразу слышаться приглушённые голоса из смежной комнаты, в которую ведёт такая же типичная дверь. Победить детское любопытство не удаётся, поэтому он с маленькой ступой в руках, подходит к двери и прижимается ухом к холодному и шершавому дереву. — Это же дети ещё, перестаньте приходить ко мне с этой просьбой! — в этом голосе Чонгук узнаёт своего дедушку. — Мы оплачиваем вам поставку еды, хотите и её лишиться? — Вы её доставляете прямо из стойла свиней? — Чонгук невольно фыркает, когда слышит насмешливый голос Юнги. — Ты ещё чем-то не доволен? Радуйтесь тому, что есть! Или же сгниёте здесь все. Мы вас содержим лишь из прихоти Господина. — Но это всего лишь дети! Вы никогда не просили приводить детей! — Такие же ублюдочные дети, как и вы все здесь присутствующие. Надевайте на них ваши побрякушки и готовьте к вечеру. И тогда мы доставим вам зёрна и немного дичи. Гость шумит доспехами и слышатся удаляющиеся шаги нескольких людей. Чонгук отстраняется от двери и замирает, смотря куда-то в пустоту, медленно осознавая для чего требуются дети. И почему-то хотелось верить в совершенно другой исход для них. Как правило — Надежда этого мира всегда стервозно скалится и отбирает свою благодать по своей эгоистичной прихоти. — Слышал? Чонгук переводит взгляд на старшего, что стоит на пороге той самой двери и медленно кивает. Юнги выдыхает с каким-то шипением, и захлопывает за собой дверь. — Они ещё никогда не просили детей, кого угодно из более старших, но дошли слухи, что нынешнее поколение рождается со слабыми способностями, и господа стали более уверенны. — Это, то, о чём я думаю? — Чонгуку никак не хочется верить в эту чертовщину и грязь. Её и так достаточно в их жизни. — Именно. Нам дают небольшую выручку за такие вечера и доставляют еду. Как бы они ненавидели магию, используют её всё равно. Им нравится ощущать свою власть, ты ещё увидишь, как некоторые из нас выезжают в такие семьи, чтобы вылечить от какого-либо недуга, а затем отсылают и даруют жизнь, вместо смерти. А как тебе известно, нам всем хочется жить, даже вот с таким жалким существованием. — Вы непохожи на того, кто хочет жить, — рискует предположить юноша. — Внимательный какой. — Почему? — У меня есть младший брат, к сожалению, ему куда хуже, чем мне, и я ещё несу ответственность за него, — Юнги садится за стол и устало подпирает ладонью лоб. — Он болен? Юнги поднимает какой-то нечитаемый взгляд на своего подопечного, изгибая бровь. — Тебе уже успели рассказать о нём, относительно. — Я не понимаю, — Чонгук обмирает и изгибает обе брови, не совсем понимая о чём речь, или же агрессивно отметая тот самый очевидный ответ. — Он обитает в библиотеке, мне Тэхён рассказал о твоей панике при встрече с ним. Чонгук поджимает губы и отводит взгляд. — Мне вот интересно что. Почему ты так отреагировал? — Почему он в таких условиях? Что с ним не так? — беспардонно кидается в атаку Чонгук. — С ним всё не так, начиная с самого рождения. Он сюда попал раньше меня, хоть и является моим младшим братом. Мне хотелось верить, что я смогу сохранить в тайне способности, и попался примерно так же, как и ты. И всё же, почему ты так отреагировал? — Не знаю, — Чонгук хмурится и убирает ступу на стол, чтобы потянуться к травам, стараясь так ненавязчиво отвязаться от странного диалога. — Тебе помощь нужна? — в ответ следует незамедлительное: «нет». И Юнги возвращается к обходу больных. — Закончишь с травами, и ты свободен. Мы ужинаем у мейстера, либо забирай еду с четвёртого этажа и сиди у себя. Как посчитаешь нужным.

***

— Чонгук? — Тэхён просунул голову за дверь, и увидел парня сидящим на краю постели, тот тут же обернулся. Выглядел парень бледным и встревоженным. — Ты почему на ужин не пришёл? Парень открыл было рот, чтобы хоть что-то ответить, но только вот никаких оправданий не было у него. Ответить прямо, что ему противно находиться в обществе единственного родственника после нелицеприятного подслушивания и осознания, что они здесь словно мясо, которое можно предложить местным буржуям для утех, только бы это вшивое и затхлое место продолжало существовать? — Что случилось? — очередной вопрос и Чонгук отворачивается, опуская взгляд на свои колени, слышит, как сзади открывается дверь и учитель проходит в его комнату, останавливается где-то сбоку и выжидающе смотрит, сцепляя пальцы за спиной. — Ну же, мальчишка. — Вы отдаёте детей этим… Этим ублюдкам, — звучит сухо и абсолютно безэмоционально. Разочарованно. Хочется скривить губы в отвращении и плевать ядом, в особенности после того, как ему случайно довелось увидеть двоих детей, выходящих из замка в сопровождении мужчин в лёгких и очищенных доспехах. С губ Тэхён слетает вздох, и он закрывает глаза на мгновение, сведя брови на переносице. — А ты думаешь мы это делаем с лёгким сердцем? — Не знаю я, что думать! — Чонгук резко подскакивает со своего места, старший резко открывает глаза и в немом ожидании ждёт дальнейшего монолога юноши, но в ответ лишь раздражённый взгляд, осуждение и поджатые губы. — А раз не знаешь, тогда не осуждай. У всех нас, более-менее здоровых, есть шанс вырваться отсюда. Поверь, даже в болоте из жирных животов этих буржуев лучше, чем в этом Замке. — Что? — Ты не знаешь ничего об этом месте, верно? — старший чуть склоняет голову набок и смотрит испытующе. — Знаю. — Не знаешь, Чонгук, ты ничего не знаешь о том, что происходит в реальности, кроме слухов, что бродит по миру за этими стенами. И я могу привести тебе множество примеров, после которых тебе не захочется покидать свою комнату, потому что мне вот, совершенно не хочется выходить в эти чёртовы коридоры и дышать местным воздухом, который уже осточертел! Ты за сегодня увидел только малую часть, ты не побывал во всех частях замка и не встречал людей, которые здесь обитают. Есть вещи, которые приходится делать через огромное «не хочу». И уж я-то знаю, тебе бы это не понравилось, ты сам ещё ребёнок, чтобы это всё понять. — Я не реб… — То, что ты провёл жизнь в одиночестве и скитании со сбережениями своего деда не делает тебя героем, Чонгук! — Я… — Замолчи сейчас же и не перебивай меня, — Тэхён быстро преодолел расстояние между ними вставая нос к носу к младшему, говоря тихо и быстро, выжигая каждое слово в мозгу юноши как клеймо. — Ты думаешь, почему тебя отправили на самый верхний этаж? Почему оставили под попечительством Юнги, именно среди больных? Почему мейстер отчётливо дал понять, что ты его внук?! Широко открытые глаза младшего метались по лицу Тэхёна в поисках правильного ответа. И сознание подсказывало то самое. Нежеланное, отвратительное и липкое. — Все, кто работает на нижних этажах даром не сдались господам, считают их грязными и заразными. Чувствуешь связь, Чонгук-и? Слова набатом бьют по натянутым нервам и Чон несдержанно выдыхает, опускаясь обратно на постель, а учитель продолжает свою речь словно издеваясь: — Увидят твою смазливую мордашку и ты оказался бы там же! Поэтому радуйся, что твой родственник здесь главный. Радуйся тому, что у тебя есть и сожалей о том дне, когда так глупо попался со своими способностями. Потому что люди не ценят добра и при удобном случае всегда успеют наложить огромную кучу дерьма в душу! Потому что мы для них нелюди. — Вас…вас тоже забирали? — это единственный вопрос, что смог задать юноша, поднимая взгляд на старшего. — Забирали. Но, мой покровитель уже давно гниёт в могиле и меня больше никто забирал, посчитали, что лучше мне гнить дальше здесь. — Вы? — От старости он сдох. Ну, или от болячки какой, — губы Тэхёна расползлись в нахальной ухмылке, а ясный взгляд был скрыт под веками, словно он наслаждался воспоминаниями. — Самая приятная весть для меня была в тот день и по сей тоже. Так что сиди тихо, работай и не высовывайся лишний раз. Если вдруг надоест день на повторе, то мы все знаем какой у нас единственный выход. Говорят, на дне нашего водопада множество костей купается. Чонгуку становится не по себе. Если до этого учитель казался странным, то сейчас эти мысли усилились, превращать страшную ситуацию в чернеющую шуточку, пропитанную искренним весельем, может только он. — Как я понял, дни здесь вас отныне устраивают? — После того как помер мой покровитель — да. А ещё в стенах этого замка можно найти человека себе по душе, не слышал о таком? — старший продолжает насмехаться. — А, это как с милым рай в шалаше? — уголок губы Чона нервно дёрнулся к ухмылке, а с горла сорвался невеселый смешок. — Именно, скрашивает будни. Это лучше, чем тебя имеет какой-нибудь уродец со сморщенным членом и большим пузом, ну или дамочка с задницей вместо лица. — Неужели всё так печально? — Кому как повезёт, там уже другой разговор. Меня удача обошла за тысячу миль с рождения, наградив прекраснейшим даром, из-за которого я теперь в этих стенах. А что, ты хочешь испытать судьбу? — Боже упаси. — Не спасёт, поэтому будь послушным мальчиком. — Я понял, вас. — Умница, мальчишка.

***

Знахарь устало опирается на дверь спиной и закрывает лицо руками. Сердце в груди заходится бешеным ритмом, а горечь жжёт стенки горла. Будь он на том же месте, тоже не простил бы. И от этого становится хуже. Противно от своей жизни, противно от себя, противно от этих стен и противно от тихих криков единственного родственника за дверью, что заглушаются в подушку. Противно. Больно. Горько. Безысходность глушит и подкашивает ноги. — Лучше бы я принёс ему завтрак, как и обычно, — шепчут где-то над головой и крепкие объятья сгребают к горячему телу. — Ну же, успокойся, Юнги. — Я поклялся ему… Почему мейстер, он обещал… Тэхён, почему именно мой брат? Мейстеру недостаточно, что испытывает он в этом заточении? — сипло шепчет знахарь, сжимая пальцами волосы на затылке до жгучего дискомфорта. — Ты же знаешь, им нужен был повод… Но Юнги сопротивляется и упорно отталкивает от себя парня, высвобождая путь из темницы. Перед глазами яростная пелена и сейчас было абсолютно наплевать на любое уважение. Тэхён срывается следом, крича что-то о благоразумии, но маг уже не слышал, проносясь по лестнице вниз к кабинету мейстера. Помещение хранит свет и тёплый воздух, и ещё двоих людей. Чон старший передавал какие-то списки своему внуку, проговаривая о том, куда и кому это нужно отнести, когда дверь резко распахивается и с лязгом металлического кольца ударяется об шкаф, стоящий прямо возле входа. Старец вздрагивает и удивлённо расширяет глаза, Чонгук прижимает свитки и быстро встаёт со стула, когда Юнги молнией проносится к мейстеру и цедит слова с лёгкой дрожью во всём теле. Он еле сдерживает свой гнев. — Вы отослали меня ради этого?! Чтобы продать моего брата этим тварям? За что на этот раз?! За лишний кусок мяса, или мешок зерна?! На пороге появляется запыхавшийся Тэхён со страхом в глазах и ошарашенно впивается взглядом в младшего участника всей беседы — Чонгук выглядит не менее поражённым и припечатанным к месту от волны гнева, которая окатила всю комнату ледяным воздухом. — Я вас спрашиваю, вы отправили меня на эти чёртовы три дня, чтобы я просто осмотрел зажравшегося ребёнка одной из знати?! Который, чёрт подери, не болел! — Юнги дышит тяжело, взгляд жадно впивается в старческое лицо, а пальцы дрожат от голодного желания растерзать этого человека на месте без капли магии. А тонкие браслеты на запястьях нагреваются, вибрируют и впитывают в себя любой выплеск магии. — Ты знаешь, что я не могу отказать, в этом замке слишком много душ, которые нуждаются в защите. — Вам, мало того ада, что он испытывает, будучи в кандалах?! Вы обещали, что его не будут трогать! — Он обречён, Юнги, и ты это знаешь не хуже меня, — мейстер говорит спокойно, выдерживая тяжёлый взгляд, который сменяется неподдельным ужасом. Знахарь теряет весь запал и в неверии скользит взглядом по лицу старца. — Вы издеваетесь? — Все маги крови обречены, твоему брату повезло, что он ещё жив. Его убили бы как только весть об этом просочилась дальше меня и доверенных людей. — Вы сказали, что сможете запечатать эту силу, — Юнги словно холодной водой облили и даже поддерживающая ладонь Тэхёна на предплечье не помогала. — Он не может пользоваться магией, почему вы его не выпускаете даже сейчас?! — Я искал попытки, — мейстер устало выдохнул. — Всю возможную силу я вложил в ту комнату, он всё ещё имеет магию и как только мы его выпустим…что думаешь сделает обозлённый ребёнок, обладая такой силой? Я оставил его в живых только потому, что ты попросил. И наш Господин знает об этом, этим он и воспользовался. Ты хотел по приезду увидеть труп брата? Юнги молчит и дышит рвано, испарина откладывается на висках, руки сжимаются в кулаки. Чонгуку кажется, что он сейчас в другом мире и, вообще, словно не здесь. Все слова его деда набатом пульсируют в голове, они пропитаны спокойствием и каким-то безразличием. О магах крови уже давно не было никаких вестей, Чонгук знал только то, что таких убивали сразу же, без возможности ссылки в Башню. Их считали самыми опасными и безжалостными. Черная магия — это то, что будоражило всех без исключения. Магия на крови самого мага или же крови его жертв, обладала разрушительной силой. Вплоть до того, что они проникали в сознание и путали реальность жертвы обрекая на страшные муки в мерзких образах, о которых можно было лишь гадать. А некоторые верили, что есть возможность вызвать нечисть в мир людей. Но это ведь были лишь легенды, страшилки для непослушных детей. Чонгук сам в это не верил, да и не верит сейчас. Магия ведь неделима, её можно создать из всего окружающего. Почему же появилось это странное разделение? Сейчас магия вырождается, гниет и не может найти пути для своего развития. Жалкие потуги и остатки тлели и терялись в пыльных веках. Почему человечеству вечно нужно делить что-то на чёрное и белое? Чонгук не понимал. — Сейчас же вернись к себе и успокойся, Юнги, — мейстер грузно опускается на стул и устало переводит взгляд на Тэхёна. — Уведи его. Вам пора было привыкнуть к здешним правилам. И даже не думайте о попытках избежать всей ситуации, вам известен результат. — Хочу увидеть, что было бы с вами, если бы ваш внук оказался на месте моего брата. Всем сердцем желаю, — слова звучат грубо, знахарь без вины оборачивается к Чонгуку и затем выходит в коридор. Оставляя после себя горькое послевкусие. Чонгука передёргивает, руки леденеют, но он отчасти понимает отчаяние старшего. Мейстер из кожи вон вылез только, чтобы обезопасить своего внука. Тэхён виновато смотрит на младшего и затем, быстро поклонившись мейстеру, выбегает следом. Тишина, как язва въедается в их уши, разрастается и не выпускает наружу. Чонгук простояв какое-то мгновение, молча выходит, и закрывает за собой дверь. Оставляя сморённого усталостью и горечью старца за своим столом, с опущенной головой.