послесловие

Он не говорит ей о будущем. Не из боязни взвалить слишком тяжелую ношу – знание, что случится с этим миром, постоянный взгляд вперед, постоянная горечь при мысли о сейчас и потом (его собственная горечь, разъедающая внутренности, вместо них – черная дыра). Он не говорит ей о будущем, потому что не находит слов. Он никогда не был религиозен, но внутри него стоит храм. Оставаясь один, он неизменно возвращается туда, и сейчас зыбко дрожит, осыпаясь к его ногам. Он не вернулся к ней с войны, он не вернулся к ней изо льдов, он не вернулся к ней из будущего – он только заглянул на растянутое мгновение, он заснул в ее тонких белых руках – а снаряды продолжают разрываться – в его будущем, в его прошлом – внутри него стоит храм, изваянная в лицах память, он не говорит ей, потому что это принадлежит только ему. Потому что это бесценно. Рядом с ним - пустота. - Капитан. И чей-то голос, ослепительно знакомый, мертвый, мертвый голос. - Мы не солдаты, – говорил когда-то Тони, мы не солдаты, мы не солдаты, мы не – осколочные раны в чужой груди, выстрелы, неотделимый от них крик разрушения – мы не – война, для них всегда только война, и он должен был умереть в войне, плечом к плечу, поле битвы – это самое прекрасное воспоминание, которое у него есть. Его храм – это поле битвы. И иногда он застывает на месте, воплощая собой одно единственное желание – жажду войны, чтобы снова встать рядом с ними и быть живым. Он не может пошевелиться. Война закончилось. Никогда больше – стоять спиной к спине с человеком, закованным в броню, мой друг, мой друг, мой враг – и океан страдания за чужими глазами, которое Стив понимает, будто свое собственное, оно и есть его собственное, они знают – знали – друг друга на бессловесном уровне, потому что Нью-Йорк падал над их головами, а они – не солдаты – в одном окопе, два выживших, и вся горечь исчезает, когда он вспоминает это лицо, оставляя каменную пустоту. Я так не хотел терять тебя, я так не хотел терять тебя, я так не хотел терять тебя. Я хотел – чтобы у тебя было будущее, но ведь мы оба знали, что будущее без войны – не для нас, что мы срослись со своим оружием, его не сложить – не сложить ни вину, ни ответственность, ни взрывы в твоих глазах – Железный человек мертв. Да здравствует Железный человек. Будущее Стива – будущее, прошлое, как он должен называть это теперь – начинается и заканчивается в двух битвах, когда Тони стоит рядом и улыбается покореженной улыбкой, и все рушится вокруг них. У него внутри стоит храм из осколков брони и льда, он становится на колени и не умеет ни молиться, ни говорить с пустотой, ни прощаться – здравствуй и прощай, мой друг, мой враг – Тони, всегда только Тони, он становится на колени, и смерть прорастает в его груди. У них дома нет ни одной красной вещи. Это чужой цвет. Он оглядывается вслед рыжим женщинам. Еще один призрак, который бродит по его храму и молчит. Еще одна рука, которую он не сумел удержать, еще одна улыбка посреди бомбежек и смертей. Наташа считала их семьей – и Стив знает, знает, знает, что у нее никого больше не было, и тоска выедает его сердце, стягивая умелым захватом горло – она так легко отдала свою жизнь за них. Он хотел бы, чтобы для него все закончилось так же. Он хотел бы умереть в тот день. Стив чувствует, что держит осколки ее жизни в руках – вспышка воспоминаний и еще одно плечо, с ней тоже – в одном окопе, оба слишком перебитые, чтобы смотреть вокруг чистыми глазами. Он протягивает к ней руку и почти может разглядеть улыбку. Пегги не спрашивает. Она тоже теряла солдат, и как он может говорить с ней о будущем, если она смотрит на него так, будто все понимает, если она не понимает ничего – они не солдаты, они семья, они не семья, они солдаты, они намного больше, чем все это – Стив вспоминает ее улыбку и точность ее выстрелов, и Наташа остается тенью за его спиной, отрезает ему руки, крадет его дыхание, бросая беспомощным калекой с фантомной болью, которая сводит его с ума долгими-долгими ночами в путешествиях во времени, которая – Стив возвращается к Пегги потому, что рядом с ней легко засыпать. Так легко – запереть свою нескончаемую войну, своих призраков, все, что он потерял – помнить, но не вспоминать, оттягивая конец, чтобы не умирать так бесславно и жалко, как хочется умереть, он снова – осколок прошедшего времени, он – невостребованный солдат, ветеран, который вернулся, бесполезно сжимая свой неподъемный щит, оглядываясь вокруг, он снова остался в пустоте, но – Пегги аккуратно подсовывает ему под руки свой маленький дом, находит занятия – за него и для него, принимает решения, которые он отказывается принимать – до которых ему нет совершенно никакого дела, и рядом с ней он может жить или притворяться, что живет, будто он нормальный человек, будто он не – мы не солдаты – говорит Тони и бросает семью и дому, чтобы кинуться в очередную битву, чтобы умереть среди взрывов и разрушения, чтобы умереть за что-то. И он понимает – они не солдаты. Они намного хуже. Они – оружие. Он остается с Пегги. Он становится предателем и убийцей. Он убивает своего лучшего друга. Я с тобой до конца. Он убивает Баки, он не может спасти, будто опять не дотягивается, и Баки срывается с поезда в белую-белую пропасть, в этот раз – у Стива нет рук, нет голоса, чтобы кричать, нет слов, чтобы попрощаться. Он остается в прошлом – и это едва ли осознанный выбор, скорее – абсолютная невозможность вернуться, слабость в его костях, гвозди, приковавшие его к земле, и вместо того, чтобы подниматься, отдирая себя с кровью и мясом, он остается – Стив Роджерс, человек. Человек, человек, человек – он вспоминает самое худшее, что видел в людях, но этого недостаточно, чтобы оправдать его. Баки, Баки, Баки, он убивает Баки собственными руками, и ненавидит себя за это, и ничего не делает, оставаясь рядом с ней день за днем, ночь за ночью, потому что – вернувшись, он ничего не изменит. Он больше не способен что-либо менять. Его война закончилась, и он остался там, запертый во временной петле, он умер, рядом он или нет – он думает, что это не имеет значения, и не встает с земли, позволяя ей похоронить себя там, и – Баки, Баки, Баки – умолкает. В конце концов, в его голове все умолкает – он убивает его, он убивает себя, никогда не прямо, будто ему не хватает смелости, Стив Роджерс – мертвый человек, и иногда, когда Пегги зовет его по имени, он замирает сразу по двум причинам – от воспоминания, как звучало его имя, сказанное другим голосом – от непонимания, к кому она обращается. Он возвращается, потому что он обязан умереть здесь. Война – здесь, в этом времени, в этой земле, в этих могилах, в глазах единственного человека, которому он обещал – я с тобой до конца – Баки все понимает и прощает так же легко, как когда-то – посреди военной Америки, в армейском костюме, за секунду до – смеялся своим горячим, чистым смехом. - Прощай. Если бы – снова оказаться там, на поле битвы, посреди войны, если бы только – умереть с тобой.