По дороге домой.

      Попал на войну из-за чёртовой газеты, что случайно подвернулась под руку. Не знаю, как бы сложилась жизнь, если бы в апреле, идя с работы, не заметил толпу ребят, читающих выпуск «Harper’s Weekly». Мне не было дела до новостей, но среди столпившихся был мой старый приятель, поэтому пришлось затормозить, дабы перекинуться с ним парой слов.       И через какое-то время я уже читал засунутую мне в руки газетёнку. Старина Линкольн призывал в армию семьдесят пять тысяч добровольцев, и это была как перчатка, брошенная в сторону Юга.       Я тогда был весьма беден и обещанные деньги показались мне достаточно заманчивым предложением. В то время прокламация президента казалась затеей, что должна завершиться довольно быстро.       Хоть меня и не прельщали боевые действия, но тогда я был вполне уверен, что через пару месяцев уже окажусь дома. Прикинув соотношение жалования и срока службы, я решился пойти добровольцем.       Как глуп и наивен я был.       Или может, на войну меня привела ситуация в форте Самтер.       Когда Южная Каролина отделилась от союза, в гавани находилось несколько фортов. К осени лидеры штата решили пойти на риск и конфисковали федеральное имущество, стоящее в гавани. Это постепенно привело к блокаде форта. 12 апреля майора Роберта Андерсона, главу гарнизона, оповестили о том, что скоро будет открыт огонь по гавани.       Не знаю, о чём мог думать этот человек и какие чувства одолевают сознание, когда ты в шаге от полного уничтожения всего, что было под твоим контролем.       Маленькие, хаотичные детали, похожие на ошибки или даже на провокацию, привели меня на эту проклятую войну.       Уйдя добровольцем в 1861 году, я застрял здесь практически на четыре года.       Война с каждым днём становилась мне роднее всего прочего, и я искусно наслаждался её мощью. Как ребёнок пьёт молоко матери, я жадно глотал любой миг этого акта. Никто не знал, когда ад закончится, но постепенно я был всё дальше и дальше от дома: иногда казалось, что мой путь оборвётся при очередной стычке с южанами или при попадании снаряда в мой окоп. Но мне, наверное, везло, я продолжал путь, вопреки всему и методично выбирался из самого пекла, снова и снова вспоминая о доме.       Иногда, подслушивая ненароком разговоры других солдат, улавливал их речи о свободе и правде. Каждый пришёл на войну ради денег или своих принципов, но, повидав кровавые сражения, они забывали о начальной цели. Из простых уличных ребят они превращались в настоящих стариков, что во время обеда, черпая из миски жидкую похлёбку, рассуждали о великом.       Кто-то говорил о свободе, и я морщился, пытаясь сдержать вздох. Надо быть совсем наивным, чтобы видеть в этой войне освободительное начало. Мы сражаемся за свою страну и президента, за промышленность Севера и развитие, но точно не за рабов Юга. Слишком альтруистично для генералов рисковать всем, чтобы освободить из-под гнёта кучку невольников. Нам нужны были земли Юга, его хлопок и простор, чтобы строить дома и заселять равнины, которые сейчас принадлежит алчным плантаторам.       Религиозники, кривя рты, рассказывали нам о свободе и милосердии. Нельзя, чтобы один человек правил другим без согласия его. Негуманность Юга и его абсурдная жестокость приводила на фронт совсем ещё сопляков, что искренне верили в то, что мы исполняем богоугодное.       Хотел ли я избавить мучеников от оков? Тянула ли меня свобода?       Не знаю. С каждым месяцем… днём, даже мгновением войны я всё меньше понимал смысл своего пребывания здесь. Жалование становилось всё скуднее, но, по правде говоря, прежде мне платили ещё меньше, благие цели превращались в тему разговора за завтраком.       Но, возможно, люди правы. Возможно, нет ничего ужаснее рабства и мы, солдаты, должны искоренить зло. Свобода, дарованная нам по праву, не могла быть скованна волей какого-то южного богача. Пусть я не испытывал особой жажды спасти всех и каждого, но, если могу сражаться и идти вперёд, спасая других, какие могут быть оправдания?       И я шёл.       В отличии от многих других солдат не показывал тревоги или страха, решив, что это будет лишним. Все боятся. Не зачем выставлять свои сомнения на показ, давая и другим повод трястись. Каждый раз, выходя на бой, я крепче сжимал в руке винтовку и её холод успокаивал меня. Не знаю, что вело меня на битву, почему шёл вперёд, отринув сомнения. Но, когда мы, потрёпанные и усталые, возвращались в лагерь, кто-то начинал неумело запевать старую песню, и окружённый этими простыми, бравыми ребятами, я ощущал себя в нужном месте.       Генерал Уильям Шерман выступил в направлении Саванны. Своим солдатам Шерман приказал конфисковать у местного населения припасы. Коммуникации с остальной армией оборваны. Мы выживали, забирая продовольствие у жителей этих земель.       Ноябрь. Земли в этой части страны сухие, а вот ветер, как назло, сильный. Рядовые говорили, что это из-за близости воды: и иногда мне казалось, что я чуял её солёный запах. Никогда прежде не был здесь. Впрочем, чем южнее мы были, тем незнакомее казался мне пейзаж. Деревья — высокие и сухие, земля под ногами хрустела как песок. Я не знал, как долго мы пробудем в этих местах, но хотелось бы скорее убраться подальше: и лучше всего, куда-нибудь на север.       Все мои мысли были заняты родным краем. Рано или поздно придёт конец войне, и мы все вернёмся домой. Четыре года я иду, слушая приказы, встаю с винтовкой, убиваю врагов, и всё время ищу, ищу ответы. Стоит ли свобода одних смертей других? Вернёмся ли мы домой такими же, какими были прежде?       Я дал слово своему приятелю, который погиб при Раппаханок-Стейшн. Это было одно из самых лучших наших сражений, а Фарлан умер. Конечно, я не позволил ему помереть, как подстреленной псине, прямо на месте сражения. Поднял его и дотащил до госпиталя, и уже там мой старый друг скончался от потери крови.       К четвёртому году я точно понял одно: нельзя дружить на войне. Нельзя вообще что-либо ощущать. В закрытые глаза Фарлана я смотрел минут десять — до тех пор, пока меня не оттащили. И ведь даже не было больно, просто странное жмущее чувство внутри, словно все косточки вмиг превратились в месиво. Я жадно ловил ртом воздух, проклиная свою невнимательность и неумение быть везде.       Я же мог уберечь его. Я же самый сильный в отряде и должен, хоть меня об этом никто, блять, не просил, следить за всеми. И особенно за другом.       Я мог.       Но не стал.       Война разрушает самые тесные человеческие связи и обнажает нутро. Я видел слишком много, чтобы вернуться домой прежним. Холод сражений и близость смертей закалила меня, лишая сострадания. Не мог нормально спать или есть, всегда казалось, что вот-вот начнётся бой. Засыпал, развалившись на стуле, практически в одежде и резко просыпался от каждого шороха. Каждый чёртов день учился стрелять без промаха, драться и уворачиваться от ударов. Тренировки приносили свои плоды, — у меня был лучший удар в отряде. Но этого ужасно мало, когда сражаешься со смертью.        По правде говоря, немного скучал по холодным ветрам и проливным дождям. Вода, как известно, стирает всё. Интересно наблюдать за тем, как грязь вымывается прохладным ливнем, возвращая миру первозданную чистоту. На юге, к моему сожалению, дождей практически нет. Всюду пыльно.       На самом деле, у меня была масса других дел, кроме как наблюдать за количеством пыли на южных землях. До того самого дня.       Мы двигались по узкой тропе, когда на нас напали. Атака прошла слишком быстро и напомнила сплошную волну, сметающую всё на своём пути. Я увернулся от града пуль и быстро ринулся под какой-то камень, что попался мне на глаза.       Прижавшись спиной, перевёл дух и снял винтовку. Враги были со всех сторон. Сложно было разглядеть что-то вокруг. Пыль поднялась в воздух и стала туманом. Кое-как приглядевшись, рассмотрел тёмно-синюю форму товарищей; надо двигаться к ним, иначе тут мне крышка. Несколько пуль ударились в камень над моей головой. Ч-чёрт. Осколки посыпались сверху, и я сжался всем телом. Если бы стреляли чуть ниже, то я был бы уже мёртв.       Поднял винтовку. Сощурился, пытаясь прицелиться, но — ебучая пыль. Всё стоит как в дыму, я не могу разглядеть даже дуло собственной винтовки. Но натренированный слух уловил что-то совсем близко. Я развернулся, опираясь рукой на землю, и ударил ногой по противнику. Человек гулко визгнул, но не отстал.       Мы схватились в драке. Я был сильнее физически, но этот южанин оказался на удивление крепок, да и видел он, кажется, лучше меня. Его пальцы впились в моё плечо. Удар. Я чертыхнулся и вломил ублюдку по рёбрам носком сапога. Ещё раз. Ребро ладони больно прошлось по моей шее, и на мгновение я перестал дышать. Судорожно вздохнув, ощутил только душный запах пыли и песка.       И в этот момент меня что-то обожгло сзади. Наотмашь ударив соперника, я вырубил его и посмотрел вниз. На моём мундире стремительно расходилось алое пятно. Прижал ладонь к ткани, пытаясь неловко зажать рану, но крови было всё больше и больше.       Странно это.       Я не ощущал боли.       Только лопатки было тяжело свести, и меня замутило. Издав какой-то нечленораздельный звук, я поднялся. Винтовка, к которой за годы службы уже привык, тряслась. Позорище какое-то. Всего-то одна ебучая пуля.       На моей памяти это уже шестая, но прошлые разили в менее болезненные места. Я быстро лечился и снова возвращался на службу. Теперь же всё моё сознание было окутано туманом наступающей боли. С опаской осмотрел на мундир: кровь шла, не переставая, и уже весь живот покрылся красным следом.       Да, боль наступала.       Осторожно, медленно, но с каждым шагом я всё отчётливее понимал, что рассудок скоро будет подчинён ей. Сцепив зубы, прополз под вспыхивающими всюду выстрелами. Спину жгло, и я ощущал, как кровь пульсировала в ране. Ещё немного… Ещё пару мгновений и меня накрыла бы тьма: возможно, вечная.       Мы не привыкли к таким резким и спонтанным атакам, чёртовы тактики. В пыли мелькали силуэты, кто-то кричал. И я не мог просто лежать, позволяя товарищам сражаться одним. Несмотря на нарастающую боль, я ещё был в крепком уме.       Задержав дыхание, я чуть приподнялся и опёрся на локти. Даже это маленькое движение вызвало волну боли во всём моём теле, но выбора не было, я не мог отступать. Поставив винтовку на плечо, сощурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом облаке пыли и дыма. Палец привычно лёг на курок. Пули из моей Спрингфилд, попадая в цель, дробили кости. Сила удара была такой, что при каждом нажатии курка, я ощущал адскую боль в теле и не мог сдерживать крики.       Это превращалось в подобие скотской игры, но я не останавливался. Пули летели в цели, и я, будучи лучшим стрелком отряда, прекрасно знал: ни одной мимо. Смерть наступала мгновенно, мои враги даже не успевали издать вопля, впрочем, вместо них кричал я, сжираемый агонией боли.       Снова посмотрел вниз. Вся рубашка в крови. Но не страшно. Если сдохну сегодня, то заберу с собой, как можно больше врагов. Но нет… мне нельзя умирать. Я должен вернуться домой, я дал слово.       Дал слово лучшему другу.       Перед глазами всё плыло, и было трудно различать своих и южан. Зажмурился, глубоко вздохнул. Ничего-ничего. Ещё пара выстрелов.       Вернул палец на курок и приготовился стрелять. Вздох.       Боль накатывала, становясь всё сильнее и сильнее. Я терял зрение, картинка перед глазами, сколько бы не жмурился, выходила мутной.       Вздох.       Нельзя сдаваться.       Я могу драться.       Я могу.       Могу.

***

— А это что?.. — Парень какой-то. Кажется, из отряда, что попал в засаду. — Не, я спросил о том, что с ним. — Да хрен знает. Дыра в пузе была… мне по чём знать?       Меня разбудили какие-то люди.       Совсем молодые, но с циничным равнодушием в голосе. Кажется, последние годы я тоже говорил с такой ужасной интонацией — интонацией, полной флегматического цинизма.       Попытался сдвинуться с места, но меня тут же прижали рукой к кровати, не давая пошевелиться. Этот жест был весьма сильный, а я, хоть и был ранен, всегда отличался силой. Поэтому подобное удивило меня.       Открыл глаза.       Вначале заметил яркий солнечный свет, проникающий сюда в треугольную щель палатки. Обвёл взором место, замечая разбросанные вещи, запачканные кровью, каких-то людей, стоящих в паре метров от меня, столик с разными склянками и блестящими ножами. И лишь, когда узнал обстановку, глянул на человека рядом.       К моему удивлению это была высокая молодая женщина. Её волосы собраны в высокий хвост, а на лице очки в толстой оправе. Наверное, совсем ослаб, раз женщина смогла удержать меня. Я криво усмехнулся. — Ханджи Зоэ, — бегло произнесла она. — Дай-ка, посмотрю на твою рану.       Я не противился. У неё были длинные ловкие пальцы и блестящие карие глаза. Странное ощущение, когда от женщины исходит такая ядрёная уверенность в своих действиях. — Ты был без сознания четыре дня, — оповестила она таким голосом, словно я проспал какой-то праздник. — Но, как я погляжу, крепкий сон пошёл тебе на пользу! — игнорируя моё унылое лицо, она схватила меня за плечи и слегка потрясла. Я удивлёно вскинул бровь. — Вот только подумай, а: рана была огромная, и теперь…       Мне показалось, что я на каком-то представлении и вот-вот опустят занавес. Но женщина продолжала раздражающе громко что-то рассказывать, сокрушаясь о том, что из-за других солдат она не смогла наблюдать всё время за моей чудо-раной. Она так и сказала: «из-за других солдат», словно могла бы бросить обязанности медсестры и заняться только мной. Смешная.       Но кое-что в её воплях показалось мне необычным и я решил уточнить. — Меня зашил кто-то из этих ребят? — кивок в сторону играющих в домино. — Это же врачи? — Да-да, врачи, — беззаботно ответила Ханджи. — Но зашила тебя я. Вот этими руками. — Не знал, что медсёстры могут делать такие качественные швы, — иронично сказал я и тут же заметил на её лице самодовольную улыбку. — Да я многое могу, — дёрнула плечом с таким видом, точно не огромную рану зашила, а вышила ромашку на простыне. — Но это — неважно. Через пару дней ты уже сможешь ходить. — И сразу же вернусь в строй, — обычно врачи в госпиталях уговаривали меня отдохнуть хотя бы неделю, утверждая, что со свежими шрамами драться просто опасно. — Я же могу получить здесь коня? — Э-э-э, — в карих глазах появилось что-то, смутно похожее на заботу. Или даже на жалость. От такого взгляда меня резко замутило. — Не думаю, что ты сможешь вернуться на фронт. — Глупости, — бросил я. Эта чёртова женщина уже надоедала. Откуда ей знать, что я могу, а что нет?       Ханджи вдруг улыбнулась, широко и белозубо. Легко коснулась моей руки. — Я всё понимаю, честное слово… всё. Но тебе нельзя на фронт. Рана была слишком большой, шрам свежий. Ты не продержишься и дня.       Я не знал, что ответить.       Неужели всё закончилось? Так резко и внезапно?       Я могу… могу вернуться домой? Но почему ничего не ощущаю? Где радость или волнение?       Нет.       Всё не могло завершиться просто так. Я ничего не обрёл, а только терял и терял. Друзей, товарищей, здоровье. В этой треклятой войне похоронил слишком многое, а взамен мне не досталось ни-че-го.       Я достаточно силён, чтобы дойти до конца войны, и чёртова пуля меня не могла остановить. Мои навыки нужны другим солдатам; и только это лишало меня права отступать.       Помню ли я, как жить вне войны?       Помню хоть что-то?       Наверное, моё лицо стало очень бледным, и Ханджи вдруг вздохнула. — Совсем из головы выпало! — голос у неё такое громкий, что удивительно, как другие раненные не проснулись. — У нас сейчас находится генерал Шадис. Возможно, он найдёт тебе занятие.       Медленно кивнул, не ощутив никакой надежды. Женщина говорила это, чтобы помочь мне справиться с потрясением. Сложно уходить на войну, но ещё труднее уйти с неё. — Обязательно поговори с ним, — сказала Ханджи, выходя из палатки. Её коричневые волосы забавно покачнулись, словно прощаясь со мной.       И закрыл глаза, погружаясь в странное сомнамбулическое состояние, когда висишь между реальностью и сном. Надо было спросить у неё, где находится госпиталь, и где, соответственно, нахожусь сам.       Я хотел домой и искренне скучал по нему, да и кроме того, у меня была цель, которая должна послужить мне маяком. Но всё случилось слишком быстро, и, получив свободу, ощутил только странную пустоту внутри.       Мне бесспорно хотелось вернуться домой. Пройтись по знакомым улочкам, выпить отличного чая и послушать ритм города, наслаждаясь уголком мира. Но имею ли я на это право?       Забавно, но, кажется, в борьбе за свободу других, я сам сковал себя тяжким долгом.       Стоит ли свобода одних, смертей других? Где мы окажемся, когда придёт конец войны? Я хотел бы сражаться рядом с товарищами, выкладываясь на полную, а не мирно сидеть у себя дома. Кем я буду ощущать себя?       Нет, как бы ужасно не хотелось домой, как бы лихорадочно не стучало сердце при мысли о возвращении, я не смел идти на поводу у чувств.       Дом — это всё, что есть у человека.       Но, как можно спокойно жить, если кто-то удерживает свободу за глотку, а люди гибнут как скот при пандемии. У меня нет желания воевать, и, клянусь, я бы отринул всё и вернулся домой, получив заслуженный покой.       Но, пока жив, пока могу сражаться, пока мои силы не иссякли, я должен продолжать бой. Ради тех, кто лежит в земле и больше никогда не поднимется в бой, ради этой страны.       Ради свободы.