Год.

Котаро ничего не понимает в искусстве. Она не различает Мане от Моне, и вообще уверена, что Акааши просто их выдумала, не понимает суматохи около какого-то чёрного квадрата, и никогда не может угадать: стулья в музее — экспонат или же просто стулья. Котаро больше по душе волейбол, супергеройские фильмы, видеоигры, шумные встречи, сумасшедшие идеи с Куроо, а ещё раскраски. Последнее вроде и попадает под искусство, но Котаро не стремится это утверждать. Но ещё Котаро по душе Акааши. И, если серьёзно призадуматься, даже больше по душе, чем всё остальное вместе. Да и если не призадумываться, честно говоря. Это же Акааши. Акааши, которой по душе искусство. Котаро знает: Акааши любит ходить в музеи, галереи, на всякие выставки, порой посещая их трижды за неделю, пусть и уставшая, но сверкающая и с горящими глазами. Котаро знает, ведь Котаро ходит вместе с ней.  — Бокуто-сан, недавно открыли выставку поздней готики в Западном музее, — начинает Акааши.  — Пойдём, — улыбаясь, всегда отвечает Котаро. Котаро ничего не понимает в искусстве. Ей не особенно интересны картины, ей не важны художники и знание, когда и кто написал какую-либо из работ. Ей интересна Акааши и, Котаро не станет отрицать, поэтому ей нравится ходить на все эти выставки. Котаро нравится смотреть на Акааши. Ей всегда нравится смотреть на Акааши, но когда они ходят в такие места — особенно. Акааши открыта, как никогда, пока смотрит на картины, вазы, костюмы древних веков. Она видит в них что-то, что Котаро никогда не разглядеть, даже если смотреть всю вечность. Она слабо улыбается при одних вещах, хмурится при других. Забавно прикусывает кончик языка, когда пытается что-то понять. Принимает нелепые позы, пока фотографирует что-то. Котаро смотрит на неё, пока Акааши смотрит на искусство и есть в этом что-то совершенно правильное.  — Ещё одна занимательная деталь, — улыбаясь, говорит Акааши, когда Котаро подходит ближе. — Споры о том, в какой же стране зародилась готика, происходили очень много раз. Котаро ничего не понимает в искусстве. Однако Котаро правда старается запомнить всё, что говорит ей Акааши. Однажды, во время очередной игры в непонятно что с непонятно какими правилами, которую они придумали с Куроо, Котаро начала выдавать информацию о русских художниках. Было смешно, особенно когда Куроо подавилась содовой.  — Вы ещё не устали, Бокуто-сан? — спрашивает Акааши.  — Это невозможно, — отвечает Котаро. Под вечер, когда даже невозможное становится относительно возможным, Котаро всегда садится на скамью или стул, предварительно минут пять поломав голову: а это не предмет ли искусства? И продолжает смотреть на Акааши. Они уходят очень скоро после этого, и Котаро всегда знает, что это не только потому, что она перестаёт ходить рядом.  — Кофе?  — Кофе. И они улыбаются. На улице вечернее начало лета, на Котаро — её самый официальный наряд из чёрных джинсовых брюк и голубой рубашки. На Акааши бежевый костюм, и казалось бы, что выглядят они слишком различно, но, когда Котаро берёт её за руку, — они идеальнее всех картин из всех музеев мира. В кофейне, где все бариста улыбаются им при входе, Акааши с точно такими же горящими глазами слушает о том, что происходит в жизни Котаро. Она точно так же прикусывает язык, улыбается, хмурит брови и говорит что-то нужное. Котаро не знает, как полностью показать, что она чувствует в такие моменты, но, кажется, Акааши понимает её без каких-либо действий.  — Бокуто-сан, — слегка улыбается Акааши.  — Акааши, — очень широко улыбается Котаро. Котаро ничего не понимает в искусстве, даже проводя в музеях по несколько часов трижды в неделю. Она не различает Моне и Мане и сколько бы не хмурилась Акааши, доказывая обратное, всё равно Котаро думает, что эти люди выдумка. И пусть Котаро ничего не понимает в искусстве, одно она знает совершенно точно. Она и Акааши — искусство.