май. my

Лов-лю

      Зеленью по обнаженным ветвям. Совсем молодым и юным. Губами вдоль острых ключиц – мысленно \\ губами. Губами. Губами. Вдоль.       До зноя осталось три с половиной осени. Солнце еще не разбивает людей на крошки. Оттого еще сильнее хочется, нестерпимо хочется завернуться во все это тепло и растянуть до ушей улыбку. Жаль, что все еще некому.       Чонгук стучит пальцем в стекло:       – Хен, выйдешь?              До лета пятнадцать дней.              Хочется лимонада. Ярко-желтого. Неонового. С огромными айсбергами и дождем вдоль ребер нестареющей бутылки – и вниз, к ладоням. Ловить. Ловить. И смеяться.       Хочется плед клетчатый – с размахом японским воздушным змеем в небо – на скошенную траву. Еще пахнет апрелем и пачкает зеленью руки. Рисовать на старых обоях пальцами, прятать невысказанные \слезы\ слова. Прятать и стирать рукавом. Намджун как-то сказал, что может оно и к лучшему.       Чонгук не знает. Просто тянет к себе Чимина и пытается не пролить лайтовую колу на них обоих. Жестянка в худых длинных пальцах.       Тепло. Белесые полосы облаков удачно закрывают солнце. Слишком много солнц на один квадратный метр. Остается только щурится и отползать подальше.       Но Чимину хочется уткнуться в кого-нибудь, забраться под бок, прижаться – трогательно и нежно       на пять секунд.       Но кто-то льет ему нещадно на спину крем от загара, чтоб солнце не так палило. И собственное желание остается только перебинтовывать изолентой.              – Хен, давай на велосипедах к реке Хан?       – Ага, – выбивает Чимин мелодию кончиком ручки. Обещает, – встретимся в восемь.       Но сам остается дома.              Хочется, как в то лето, ловить руками улыбку. Сжимать пальцами почти до боли. Целовать-оживлять. Дыши же. Дыши. Дыши. Ну, ды-       Хочется к морю. Нестерпимо. На пляж одинокий. Рваные скалы клыками вперед. Ветер воем – чтобы никто ничего не услышал. И в тепло мая как в растянутый свитер, любимый.       Хочется, любв-       Да, ее именно хочется.              Чонгук смотрит на Чимина горящими глазам, возится рядом все время, смеется ярко. Маленький мальчик с созвездием чайки вместо души.       Оттого и кричит так отчаянно в сентябре, когда поезд уходит дорожной пылью.       Чимин тоже умеет смеяться. Еще громче и заразительнее. Но потом перебинтовывает не только свои желания. Юнги бьет его по рукам:       – Хватит. Тебе больше не восемь.       Чимину похуй. И на Юнги, и на его братскую псевдозаботу. Но выдыхает куда-то в стену и все равно тянется к сигарете из чужих потресканных губ. Кровоточит по пухлым пальцам.              До лета тридцать секунд.              Чимин головой на коленях Чонгука. Море в спину дышит и бьется солеными брызгами. Далеко бы. Да-ле-ко. Пока \солнце\ еще не так сильно жжется, и путь отступления не перекрыт.       Чонгук едва дышит. Кусает заломанно губы и боится сорваться. Едва не скулит, потому что терпеть уже выше сил. Хочется прикоснуться. Едва-едва. К коже. К пухлым губам. Протянуть руку, протяну-       Но выдох – рвано. И все, что остается – с немой мольбой в глазах, к Юнги:       – Хен...       А у Юнги самого такой же – непонятный и непостоянный. В голове ветер вперемешку с зуко* – когда снова взорвется, никто не знает.       – Давай уже, – почти раздраженно бросает Чимин Тэхену и ухмыляется как-то недобро.       Тэхен нависает сверху. Жмется ребром руки к боку Чонгука и губами к губам Чимина. Мягко. Холодный, выпущенный из легких, кальянный дым расползается над примятой травой плотным одеялом. Мохито и лед. В колбе осталось на пару еще чьих-то вдохов и выдохов.       Чонгуку с Юнги хочется задохнуться. Но задыхаются только Тэхен с Чимином, давясь смехом. "Будет весело" – обещали они. А о том, что потом делать с разбитым сердцем, все умолчали.       Чонгук поджимает губы и мнет пальцами золотистый песок. Хребет ломит во всех местах, скручивает и бросает навзничь. Хочется кричать и вытолкнуть всю эту боль. Закупорить дыры и снова, как в мае – улыбаться солнцем. Солнцем. Лучами. Жизнью. Улыбаться.       Но выходит только неосторожно все же вытянуть руку и коснуться его волос. Серебро и самые настоящие звезды.       А потом       – Я в туалет.       – Блять, да подожди ты, – обрывчато прилетает хриплым голосом в самый затылок. И трехминутка объятий к остывшей спине.       У Юнги холодные руки. Холодные губы – свинцом к виску. Но голос мягкий, понимающий.       Юнги самому хочется тепла. Ладони заботливой на макушке. Поцеловать щеки. Забраться под руку – погладьте, пожалуйста. И прижаться к чужому \родному\ боку, едва ощутимо. Едва заметно. Но Тэхен упрямо льет в его миску сплошняком свой любимый виски поверх молока.       У Юнги сахарозаменитель вместо улыбки и вечно заломанные от безысходности пальцы.       – Хен... – Чонгук ребенком жмется к его худому плечу. – Хен, почему это так больно?       А в ответ три хлопка по спине, поцелуй сухими губами в висок:       – Потерпи, Чонгуки, тебе же не восемь.              Лето кончается, и утро становится тощим, вымученным и мерзлым.       На перроне Чимин \не\ случайно уворачивается от прикосновений Чонгука. Жжется, будто солнце кинули в руки. Лови! Лови!       – Ты приедешь еще? – с надеждой спрашивает Чонгук, но звезды сыпятся мимо маленьких пальцев чужих ладоней.       Чимин хотел бы. Май. Тепло вместо пепла в конечном итоге, здесь, на перроне. Щемящей нежности. Губами вдоль острых ключиц – поцелуями, бережно. Обнять и задохнуться от трепета.       Но он уже весь в изоленте, от края до края, и поезд вот-вот уедет.        "Скорый поезд, следующий до ... отправляется с платформы 9/..."       – Хей, Чонгук-и, – на долю секунды шепчет Чимин, искренне, с едва заметной улыбкой, – лови.       И маленькое солнце падает в раскрытые ладони. Теплое. Едва родившееся.       – Лов-лю! **.        __________________________       *щипучий сок-порошок              ** созвучно с love you.